Границы Реальности

      — Юу, берегись!       Над головой что-то громко хлопнуло подобно крыльям гигантской птицы, отрывающейся от земной поверхности, и заслонило падающий из окна свет, отбросив тусклую тень на небольшой холл. Канда, давно привыкший следовать обострённым инстинктам, сделал стремительный шаг в сторону, избегая встречи с падающим покрывалом грязно-серого цвета, но ускользнуть от взвившихся в воздух клубов пыли ему не удалось. Нос и горло тут же заложило, будто кто-то додумался швырнуть горсть песка прямо в лицо — парень закашлялся, прикрыв рукой рот.       — Ты… — пришлось буквально заставить себя сглотнуть несколько раз подряд, чтобы получить возможность закончить начатую фразу. — Давно в морду не получал, тупой кролик?!       — Извини, — отозвался со второго этажа голос, в котором совершенно не чувствовалось раскаяние или сожаление. — Оно случайно выскользнуло из пальцев.       — Идиот, — подвёл итог Канда, ни капли не веря в оправдание. Стряхнув оседающую пыль с плеч, он быстро огляделся и, обнаружив справа от себя окно, попытался вывернуть намертво застрявший шпингалет деревянной рамы. Простенький механизм, давно забывший человеческое прикосновение, упрямо застрял, не желая двигаться с места. Нетерпеливо цыкнув, молодой человек дёрнул чуть сильнее, от чего дерево жалобно скрипнуло, и последний, насквозь проржавевший болт отлетел куда-то в сторону, скрывшись в тени. Крепко зажатый длинными сильными пальцами шпингалет, словно в насмешку, остался в руке, рама же, будто только этого и ждала, медленно отворилась наружу, впуская в комнату свежий воздух.       — Этот дом — историческая достопримечательность, — снова послышался голос со второго этажа. Доски скрипнули, отзываясь глухим стуком на каждый шаг собеседника, очевидно расхаживающего из стороны в сторону по комнате, — так что постарайся ничего не сломать, Юу.       Канда замысловато выругался и, недолго думая, с выражением глубокого безразличия на лице вышвырнул ржавый шпингалет в ближайший куст. Тряхнув головой в попытке избавиться от мусора, столь неожиданно прилетевшего сверху, он только в очередной раз пожалел о том, что в последний момент всё же передумал выпихивать Лави с пассажирского сиденья своей машины, чем негласно позволил тому поехать вместе с ним.       — Тут есть несколько гостевых спален, — донеслось в очередной раз сверху. — Юу, ты собираешься приглашать гостей?       — Не смей называть меня по имени! — рявкнул Канда в ответ, направляясь к лестнице, собираясь подняться и дать «потерявшему страх кролику», например, увесистого пинка. Было бы неплохо, если бы в результате тот скатился по ступенькам вниз, исключительно урока ради. Растянув губы в ухмылке, больше напоминающей оскал, парень миновал подъём и впервые оказался на втором этаже здания. Здесь, в отличие от уже осмотренных им комнат внизу, стены были светло-бежевого, скорее даже кремового оттенка с ярко выделяющимися на их фоне косяками и плинтусами из тёмного дерева. Старый, повидавший на своем веку слишком многое дом не выглядел страшным, не пугал чёрными провалами дверных проёмов, неизвестностью или странными предметами. Даже пресловутая паутина не оплетала углы или витые столбики балюстрады, только пыль ровным и почти нетронутым слоем лежала под ногами, да серыми разводами выделялись предметы мебели, скрываясь под старой тканью некогда белых простыней. Именно такую американец стянул несколько минут назад с резных перил лестницы, ведущей наверх, и сбросил вниз, прямиком на Канду.       Лави был прав: этот дом вполне можно было назвать исторической достопримечательностью. Или небольшим музеем, этаким маленьким, всеми забытым и уже никому не нужным кусочком Англии восемнадцатого или девятнадцатого века. Небольшой, но старый особняк, слишком маленький для компании больше, чем в два или три человека, он скрывал в своих стенах целое сокровище. Наверное. Все эти почти ажурные подсвечники, мебель, искусно вырезанная из тёмного и светлого дерева, небольшая крытая веранда, выходящая в зелёный и уже порядком запущенный сад, картины на стенах и прочая мелочёвка — Канда абсолютно не разбирался ни в чём из этого и от восхищения культурным наследием человечества всегда был далёк. Вещи, которые его интересовали, можно было пересчитать по пальцам одной руки, и понимание ценности окружающего его сейчас старинного хлама в их число определённо не входило.       — О-о… — задумчиво прокомментировал Лави, склонившись над какой-то вазой. Вот у кого здесь глаза разгорелись азартным любопытством, стоило переступить порог. — Что ты собираешься делать со всем этим?       — Не знаю, — Канда в ответ неопределённо дёрнул плечом, оглядывая помещение. Светлое, пыльное, серое. Он и Лави совсем не вписывались в здешнюю обстановку, выделяясь, словно два ярких чернильных пятна на полинявшей от времени бумаге.       Аккуратно поставив вазу на её законное место, попав донышком точно в чётко очерченный тёмный круг посреди пыли, Лави бросил сочувствующий взгляд на только что отвернувшегося японца. Высоко поднятая голова, широко расправленные плечи, прямая, несгибаемая спина — если бы Канда заметил хоть каплю жалости, проявленную со стороны кого-то по отношению к нему, дело могло бы закончиться банальным и совершенно некультурным мордобоем, поэтому Лави тут же натянул уже привычную широкую улыбку, не позволяя себе задеть гордость друга.       — Ты же вроде собирался взять отпуск? — он обогнул собеседника, чтобы взглянуть прямо в тёмные глаза, предупреждающе сверкнувшие в ответ. Незаметно убедившись, что негласную, но ревностно оберегаемую границу личного пространства Юу он не пересёк, а лишь оказался в опасной близости от неё, Лави продолжил: — Почему бы тебе не привести дом в порядок и не пожить в нём немного? Здесь можно отлично отдохнуть…       — Я не устал, — оборвал его Канда, не дав договорить. Один шаг в сторону, два вперёд, и он покинул комнату. Ровно пятьдесят семь сантиметров — это наиболее близкое расстояние, на которое Лави было позволено приблизиться к Юу. Это те сантиметры, которые японец соблюдал чисто интуитивно, огибая собеседника не задумываясь. Та черта, пересекать которую запрещалось всем, кроме «смертников».       Лави усмехнулся собственным мыслям, представив себя в каске, надетой набекрень с торчащими из-под неё кончиками непослушных рыжих волос, бегущего с яростным криком «Банзай!» прямиком на Юу, хватающего за плечи или за руки… Почему-то смертники у него проассоциировались именно с камикадзе. Тряхнув головой и выскочив вслед за новым хозяином дома, уже догоняя его на лестнице, он продолжил:       — Юу, ты только подумай! Здесь тихо и нет бесящих тебя соседей. Сможешь спокойно тренироваться... — на этом аргументы у Лави закончились, и он уже открыл рот, чтобы сморозить какую-нибудь глупость, когда получил весьма чувствительный удар под дых.       — Сколько раз повторять, не называй меня по имени! Тупой кролик! — бросив раздосадованный взгляд на рыжую макушку согнувшегося пополам парня, Канда развернулся на пятках и спустился вниз. Не хотелось признавать, но доля смысла в сказанных американцем словах была. Тишина и покой, которых так не хватало последние полгода, под завязку загруженные работой — возможно, это было именно тем, в чём он так отчаянно нуждался. В конце концов, когда он в последний раз держал любимый меч достаточно долго, чтобы сполна насладиться его привычной тяжестью в руке? Канда колебался, взвешивая все «за» и «против».       Нащупав в кармане тёмных джинс связку ключей и вытащив её на свет, он, чуть повернув голову в сторону, толком не обернувшись, бросил:       — Если не поторопишься, я тебя здесь закрою и уеду.       Лави догнал его уже у самого выхода из дома. Проскользнув мимо на опасно близком расстоянии, он выскочил на порог, полной грудью вдыхая холодный, отдающий туманной сыростью воздух. Направившись к машине, припаркованной на подъездной дорожке, молодой человек бросил последний взгляд на фасад дома. Отсюда, снаружи, светлым и гостеприимным особняк уже не казался, утратив ощущение какого-то пыльного и несколько затхлого, но всё-таки уюта. И хотя ничто в нём не создавало ощущения агрессивности или враждебности, Лави отчётливо ощутил: этот дом нежилой. Сам по себе, сам себе хозяин. Наверное, немного похожий на Юу.       Канда обогнул автомобиль и, открыв дверь, плавно опустился на водительское место. Звякнувшая в замке зажигания связка ключей заставила Лави вынырнуть из собственных мыслей и поспешно залезть внутрь.       — Может, в этом доме и призраки есть? Лет-то ему прилично, — пошутил американец, пристёгиваясь ремнём безопасности.       — Тч, — Канда усмехнулся, перекинув длинный хвост завязанных на затылке чёрных волос на плечо, — только полный кретин может верить в существование подобной чуши.

***

      Небольшая веранда, скрывающаяся под деревянным навесом, оказалась на удивление приятным и, что самое странное, уютным местом. Здесь пахло свежестью, но воздух оставался достаточно тёплым и сухим, чтобы не озябнуть в такое тусклое и сырое утро, как это. Дождя не было, но тяжёлый удушливый туман стелился по земле, скрывая недавно коротко остриженную траву газона, забираясь по нижним ветвям кустов, обвивая стволы деревьев, он стремился вверх, где рассеивался, повисая в воздухе полупрозрачной дымкой. Из-за этого веранда, ступеньки которой выходили в сад и растворялись в его общей сырости, казалась единственным островком надёжной тверди под ногами посреди непостоянного облака. Даже не так: не облака, а скорее предгрозовой тучи — они-то как раз имели точно такой цвет — влажный серый. По углам веранды, упираясь в пол и поддерживая собой навес, были установлены узкие колонны, и при ближайшем рассмотрении можно было различить сложный орнамент переплетающихся виноградных лоз, которые искусный мастер с удивительной точностью вырезал на податливом дереве. Словно в продолжение тематики вьющихся растений, сама веранда, подобно перголе , была увита густым плющом с крупными тёмно-зелёными листьями, не пропускающими внутрь ни влагу, ни сырость. В центре приютились совсем маленький квадратный столик и два кресла из тикового дерева по обе стороны от него. На одном из них, удобно пристроив мягкое место на специально принесённой из дома тёплой подушечке, сидел Лави, второе — пустовало. В руках американец сжимал чашку горячего кофе, такого, о котором мечтал с тех пор, как покинул родные Штаты полгода назад. Общую картину завтрака дополняла белоснежная тарелка без малейшего намёка на узор, на которой красовалось несколько тостов с джемом. Остатки бутерброда с ветчиной юноша только что отправил в рот, с удовольствием жуя. И никаких тебе утренних каш, особенно овсяных, на которые была так щедра Англия и после которых всё равно хотелось есть.       Где-то в глубине дома что-то скрипнуло, обрывая ставшую уже привычной тишину, и Лави бросил взгляд через плечо, ожидая, что в дверном проёме покажется нынешний его владелец. Однако покой молодого человека так и остался ненарушенным — Канда не изменял своим привычкам и старательно держался в стороне.       Американец хмыкнул, поднося к губам чашку и делая очередной глоток бодрящего напитка. Ненадолго прикрыл глаза, смакуя его крепость и жар, прежде чем неторопливо, с шумом выдохнуть.       Хотя с Юу он был знаком вот уже чуть больше пяти месяцев, подобраться к японцу ближе, чем тот позволил с самого начала, так и не удалось. Из всех, кого когда-либо встречал Лави на своём жизненном пути, самый трудный характер оказался именно у него — с этим приходилось мириться и как-то справляться. Пожалуй, большую часть времени Лави продержался исключительно на вспыхнувшем интересе к новому знакомому и на собственном упрямстве.       Сегодняшний завтрак, состоящий из бутербродов и чашки кофе, проведённый здесь, на веранде, вполне можно было назвать чем-то вроде личного достижения для рыжего парня. Сам факт того, что Канда позволил ему провести два оставшихся до отъезда дня в теперь уже своём доме, казался чем-то поразительным и даже неестественным.       Лави задумчиво покрутил в руках чашку, пытаясь согреть о её тёплые керамические бока озябшие пальцы. Наверное, зря он всё-таки не прихватил с кухни кофейник — тогда не нужно было бы сейчас растягивать крепкий напиток на оставшиеся бутерброды. Американец поёжился, чувствуя утреннюю прохладу, пробирающуюся под одежду и касающуюся кожи. В последнее время он всё чаще скучал по теплу и солнцу Америки. Ну, или любой другой части Земли, не покрытой постоянным слоем сырости и тумана. Как англичане могли жить здесь постоянно, Лави не понимал и с нетерпением ждал своего отъезда в Китай, пусть и ненадолго, но тем не менее.       Позади снова скрипнуло дерево, вырвав юношу из мечтаний о нежной коже рук девушки, ждущей его там, шёлке её длинных волос и скромной, но чрезвычайно тёплой улыбке. На этот раз звук был громким и отчётливым, совсем близко, так, как если бы кто-то переступил с одной ноги на другую, незаметно подкравшись и остановившись практически сразу за его спиной. Лёгкий сквознячок пробежался по полу и запутался в широких листьях плюща, наполняя маленькую веранду глухим шелестом. Мягкий вкрадчивый звук был настолько сильно похож на чей-то плохо различимый шёпот, что Лави поспешно обернулся, заглядывая через плечо. На мгновение ему померещилось, что он здесь больше не один.       Но ничего, кроме пустой веранды, американец не увидел.       — Показалось? — парень прошелся внимательным взглядом по своему окружению и, не найдя ничего лишнего, тяжело выдохнув, вернулся в прежнюю позу. Чашка больше не казалась даже тёплой на ощупь, и Лави нахмурился. Горячий кофе был божественен. Холодный кофе — чертовски хорош. Но остывший? Хуже могла быть разве что остывшая овсянка. Юноша протянул руку и залпом опрокинул в себя остатки напитка. Горло тут же сжал сильный спазм — вместо кофе рот заполнился чем-то вязким и липким, с тошнотворным сладковатым привкусом. Поперхнувшись от неожиданности и выпустив чашку из рук, Лави выплюнул то, что ещё не успел проглотить, прямиком в блюдце и зашёлся в приступе сильного кашля. Горло раздирало болью, острая нехватка кислорода огненным кольцом охватила содрогающиеся лёгкие, на глазах выступили слёзы, но остановиться юноша не мог. Он попытался вцепиться рукой в край стола, чтобы не упасть, но дрожащие пальцы соскользнули с гладкой полированной поверхности. Под ногами хрустнули осколки разбившейся чашки. Согнувшись пополам, расфокусированным взглядом мазнув по блюдцу с расплескавшимся в нём чем-то тёмным и вязким, но отнюдь не похожим на кофе, Лави не удержался на вмиг ослабевших ногах и, раздираемый приступом сильного продолжительного кашля, бессильно рухнул на пол, больно приложившись коленями. Нутро скрутило с такой силой, что, казалось, ещё немного, и он выхаркает лёгкие в собственные ладони, будучи не в силах хоть на секунду сдержаться, чтобы глотнуть немного спасительного кислорода. Из груди поднялось и подступило к горлу что-то влажное и тягучее, и, содрогнувшись в последний раз, американец, пересиливая отвращение и рвотный позыв, выплюнул на пол большой сгусток крови, холодной и тёмной. Наконец, можно было вздохнуть. Колени и руки дрожали так, что пришлось упереться лбом в дощатый пол, не обращая внимания ни на острые осколки, ни на грязь вокруг, чтобы просто не упасть. Живот всё ещё сводило, но уже становилось чуть легче. Только холодно.       — …шшшь…       Позади кто-то стоял. Понимание этого обрушилось на него так внезапно, но отчётливо и ярко, что Лави даже опешил. Сердце пропустило удар и забилось с пугающей скоростью, то ли от неожиданности, то ли от нахлынувшего чувства страха. За его спиной кто-то стоял. Кто-то, кого не было мгновение назад, на кого не было сил посмотреть, чей тяжёлый ледяной взгляд буквально пригвоздил к полу, уперевшись куда-то между сведёнными лопатками.       — …рёшшшь…       Кто-то, кого там не должно было быть.       В нос ударил резкий специфический запах, будто Лави ткнулся лицом в мокрую, покрытую прелой листвой землю. Не в силах шевельнуть и пальцем, парень лишь крепче зажмурился, не слыша ничего, кроме шёпота, стягивающегося к нему со всех сторон, перебивающего даже оглушающий стук собственного пульса в ушах. Шевелящиеся листья плюща, туман, клубящийся у деревянных ступеней, медленно заползающий сюда, наверх, и холод, стелящийся по самому полу, касающийся кожи, — всё это держало его крепче, чем любые путы.       — Умрёшшшь… — наконец прошептало существо позади него, и всё, казалось, на мгновение замерло в ожидании. Сердце, движение, дыхание, даже время.       И нечто наклонилось ближе — Лави почувствовал это так отчаянно и ясно, что стало физически больно, — открыло пасть, чтобы приговорить повторно:       — Умр-рё…       — Кролик!       Юноша подскочил, вскидывая голову, чуть не сбив рукой чашку с остывшим кофе и едва не упав со стула. Сердце учащённо билось в груди, будто он только что пробежал стометровку, но ни холода, ни ощущения чужого присутствия больше не было. Никакого тяжёлого взгляда в спину, ни разбитой чашки под ногами. Его словно в мгновение ока вырвали из одной реальности и бросили в другую, так быстро и резко, что он этого даже не понял. Испуганно и растерянно оглядевшись по сторонам, но не найдя рядом никого, кроме Канды, Лави судорожно сглотнул. Он… уснул?       — Й… кха-кха! Юу… — наконец выдавил американец, перебарывая сухость в горле. Паника понемногу рассеивалась, отступая куда-то на задворки сознания, и он начал успокаиваться.       Всего лишь сон. Страшный, чертовски страшный, но не реальный. Просто сон.       — Не зови меня по имени, — в который раз напомнил Канда, но, видя взбудораженное состояние своего «гостя», удержался от подзатыльника. Он обошёл собеседника справа и двинулся к выходу с веранды, ближе к ползущему туману. — Не смей пускать слюни на мою мебель, пока дрыхнешь. И если берёшь что-то, то клади потом на место.       — О чём ты вообще? Я ничего не трогал, — поспешно заметил Лави, всё больше успокаиваясь и отходя от приснившегося кошмара. — Ну, если только тарелку да кофейник, но я же ещё не доел.       Канда в ответ раздражённо махнул рукой в сторону дома, поясняя:       — Книги в гостиной. Они все лежат не на своих местах.       Шаг — и, не дожидаясь ответа, юноша ступил на дорожку, ведущую в сад, сейчас совершенно невидимую из-за тумана. Казалось, будто он шагнул на облако и по каким-то неизвестным причинам не провалился вниз, прямиком на грешную землю, а остался стоять на нём, лишь по самые колени утопая в плотной дымке. Поступь брюнета оставалась такой же неслышной, но уверенной и ровной. Он удалялся от веранды, его образ постепенно скрадывался, становился всё более размытым, и Лави поёжился от странного чувства, охватившего его в этот момент. Будто он остался совсем-совсем один.       Американец тряхнул головой в попытке прогнать несвойственные ему мрачные мысли и, прихватив с собой полупустую кружку, зажав в зубах самый большой бутерброд, отправился в гостиную, дабы самолично выяснить, какие книги он якобы трогал. В кармане завибрировал телефон, призывно пиликнув простенькой мелодией, уведомляющей о новом сообщении. Свободной рукой парень залез в карман и, вытянув на свет мобильник, щёлкнул по высветившемуся конверту. Несколько слов на ломаном английском тёплым прикосновением согрели сердце и заметно подняли настроение.       «Мы с братиком встретим тебя в аэропорту».       Губы сами собой расползлись в улыбке, чуть не выпустив многострадальный бутерброд на свободу. Ещё каких-то два дня, и Лави наконец покинет Туманный Альбион. Что могло быть лучше? Довольно кивнув собственным мыслям и запихав телефон обратно в карман, парень поднял голову, пробегаясь взглядом по интерьеру гостиной. Лицо тут же приняло озадаченное выражение. Пол, диван и кресла, дубовый журнальный столик — всё было завалено книгами. Открытые, перевёрнутые вниз страницами, сложенные неровными стопками — они были повсюду. Вот только… Лави никогда в жизни не оставил бы ни одну из них в таком состоянии после чтения.

***

      Канда устало прикрыл глаза, пытаясь хоть немного расслабиться и уснуть. Бес-по-лез-но. Он проворочался в кровати уже около двух часов, но сон всё никак не шёл. Вместо этого, будто в насмешку, в голове продолжали крутиться назойливые мысли — главным образом о том, что зря он всё-таки поддался на уговоры Кролика и согласился на глупую затею с отпуском.       Нахмурившись, Юу перевернулся на правый бок, стягивая с плеч одеяло, и, немного посомневавшись, всё-таки открыл глаза. Прямо напротив него, светлея в общей ночной темноте комнаты, ровным квадратом выделялось окно. Пейзажа за стеклом видно не было — всё скрадывал пресловутый туман, и буквально на мгновение японцу показалось, словно весь дом вместе с ним самим плавает в неясной пустоте. Там, где нет свидетелей, никого, способного увидеть или услышать — в месте, похожем на ловушку.       — Слишком много мыслей, — сделал неутешительный вывод Канда. Фантазировать на какие-то трудно понятные философские темы — это скорее прерогатива Кролика, а не его. Сам Юу действовал по принципу «пришёл, увидел, победил». Мир, в котором он жил, был материален и прост — мир действий и реакций, но никак не рассуждений, стратегий, надежд и слепой веры.       Тяжело вздохнув, Канда перевернулся на спину и заложил руки за голову. Непривычная мягкость матраца уже не раз и не два подкидывала в голову идею перебраться на пол, вот только вихрь мыслей, не дающий покоя уставшему разуму, это остановить не могло. Главной причиной бессонницы Юу были предыдущий владелец дома и собственная память, предательски вытаскивавшая на поверхность один образ из прошлого за другим, не давая сосредоточиться и успокоиться. И, конечно же, пребывание в месте, что раньше принадлежало его опекуну, отнюдь не облегчало задачи.       Фрой Тидолл — так звали мужчину, которому принадлежал дом. Для Канды он был одним из тех людей, кого брюнет опасался и всегда старался держать на расстоянии. Нет, он не был жестоким или злобным, не был связан с преступностью. Фрой был всего лишь художником, страстно любившим красивые пейзажи и большой альбом, что всегда носил с собой для спонтанных набросков, был начитанным и образованным, а ещё немного коллекционером. Именно поэтому в его доме было столько предметов старины и книг, так сильно заинтересовавших Лави и абсолютно не трогающих аскетичную душу Юу. А ещё Тидолл был приёмным отцом Канды. В своё время, много лет назад, Фрой стал тем, кто приютил его, тогда ещё совсем мальчишку, слонявшегося по улицам в поисках кармана, в который было легко залезть. Дал ему крышу над головой, тепло и родительскую заботу. Пытался заново научить доверять, привить любовь к искусству, подтолкнуть к нормальному сосуществованию с обществом. Пытался, но потерпел практически полное фиаско, как, впрочем, и в попытках смягчить суровый характер мальчишки в целом. Канда так и остался Кандой, и хотя он никогда не рассказывал о том, что происходило с ним до той судьбоносной встречи с Фроем, Тидолл знал и видел — ничего хорошего. Догадаться было несложно, если слышать крики по ночам, если молча отмечать воспалённые от недосыпа глаза по утрам, если обращать внимание, что мальчишка, сам того не понимая, постоянно настороже. Фрой пристально следил за тем, где находился его подопечный, куда ходил и что делал. За тем, как сокращались мышцы его худого тела в ответ на неосторожное или резкое движение, как поджимались тонкие губы, являя недовольство собственной реакцией. Как недоверчиво, словно дикий забитый волчонок, он с подозрением смотрел на протянутую навстречу ладонь. Это был сложный путь для них обоих, но со временем Тидолл стал для подростка кем-то большим, чем просто ещё одним человеком. И это пугало, потому что уже тогда Канда знал, как больно и страшно терять близких людей.       Месяц назад Фрой умер, оставив своему «ученику» и сыну в наследство загородный дом, в котором практически никогда не бывал, но хранил весь накопленный за годы жизни, пусть дорогой и старинный, но хлам. Очевидно, вместе с особняком Канде досталась не указанная в завещании полная сумятица чувств.       Спать в комнате, некогда принадлежавшей его опекуну, Канда не смог и по приезде занял соседнюю, через стенку. Она была не такой большой, да и обставлена куда проще, но юношу это вполне устраивало. В нем не было способности по достоинству оценить окружавшие его предметы, и долгие часы своей бессонницы он проводил так же, как и сейчас, лежа на спине и глядя в потолок, крайне раздраженный сложившейся ситуацией. Ни дом, ни мебель, ни прочая утварь не имели для Канды ровно никакой ценности или значимости. Даже образ Тидолла, хранящийся в памяти, он со всем этим не связывал и потому мучился сомнениями по поводу того, насколько гуманным было бы просто продать особняк. Можно ли было считать, что, поступив так, избавившись от совершенно ненужного ему наследства, он предаст память об учителе? Быть может, старик хотел что-то сказать своим поступком, дать последний урок с того света? Или же собственность была просто собственностью, и ничего страшного в том, чтобы передать её в достойные руки, не было?       Нестерпимо хотелось всё бросить и уехать. Отпуск? Отдых? С каждым новым часом пребывания здесь эта затея казалась всё более идиотской. Канда чувствовал себя отвратительно, не мог спать, чего с ним никогда не случалось в городе, не мог расслабиться, и даже медитировать не получалось. Старые воспоминания и инстинкты пробуждались в нём от постоянного ощущения чьего-то пристального взгляда. Глупо, но Канда даже в душе чувствовал на себе чужое внимание. И ладно бы в душе, но туалет — это было выше его терпения и понимания. Вот только взгляд принадлежал не Кролику, конечно же нет — кому-то ещё.       Липкий.       Холодный.       Тяжёлый и мёртвый.       Такой же, как сейчас.       Канда поёжился, почувствовав неожиданную зябкость, и, освободив одну руку, натянул одеяло обратно в неосознанной попытке не просто согреться, но избавиться от ощущения навязчивой слежки. Медленное, расслабленное движение правой руки прервалось, когда кисти коснулось что-то ледяное.       Юноша вздрогнул и, следуя мгновенному сигналу натянутых до предела нервов, распахнул глаза.       Прямо перед ним, хрипя от нехватки воздуха и боясь пошевелиться, сидел Лави.       — К-канда, — с трудом выдавил из себя бледный американец. Его лицо белым пятном выделялось в темноте, волосы же наоборот казались странно тёмными, — от… отпус… ти!       Юу перевёл взгляд чуть ниже и обнаружил собственную руку, стальной хваткой сдавливающую горло незадачливого визитёра. Разжать пальцы удалось не сразу, лишь с четвёртый попытки. Лави, снова получив возможность дышать, свалился на кровать, жадно глотая воздух, растирая пострадавшую шею.       — Какого хрена? — прошипел Канда, опустив на постель дрожащую руку — пальцев он не чувствовал совершенно, так же как и прикосновения прохладной простыни. Он только что… сам… чуть было не придушил этого идиота?       — Н-не думал, что будить тебя так опасно, — прохрипел в ответ Лави, боязливо отодвигаясь подальше. Сердце колотилось, а голова кружилась от страха и нехватки кислорода. Горло саднило, и американец на всякий случай не торопился отнимать дрожащую руку от шеи. Он не мог решить, был ли это обман зрения в сумраке спальни или же временное помутнение рассудка на почве неожиданного удушения, но ему показалось, что впервые за всё время их знакомства он увидел растерянность и, более того, страх на лице Юу.       — Я… спал? — Канда нахмурился, не вполне понимая, как он мог уснуть и не заметить этого. Неужели стресс, одолевавший в последнее время, оказался настолько сильным? Или бессонница нанесла контрольный удар по его и без того вымотанному до предела организму? Должно быть, в этом и заключалась причина произошедшего, потому что никак иначе объяснить столь внезапный провал в беспамятство юноша не мог. Он не слышал, как Лави вошел в комнату, хотя старые дверные петли никто не смазал и они скрипели достаточно громко для того, чтобы разбудить спящего. Но что беспокоило больше всего, так это бессознательные действия собственного тела. Никогда прежде Юу не замечал за собой никаких признаков лунатизма. И пусть за ним давно закрепилось звание бессердечной сволочи, но попытаться всерьез задушить Кролика?       — Спал, иначе зачем бы я тебя будил? — буркнул Лави в ответ, чувствуя, как постепенно приходит в норму дыхание. Синяки наверняка останутся. Попробуй потом объяснить их наличие Линали.       — Кстати, об этом, — уцепился Канда за смену темы, пытаясь отвлечь рой собственных мыслей от того, что чуть было не совершил. — Какого хрена?       — Можешь издеваться надо мной сколько хочешь, — стушевался Кролик, неуверенно оглядываясь на прикрытую дверь, — но внизу кто-то есть.       — Ты бредишь, — отмахнулся Канда, закатив глаза и пытаясь спихнуть наглого американца со своей кровати.       — Нет, не брежу! — прошипел Лави в ответ, упорно цепляясь за одеяло японца и уворачиваясь от очередного тычка. — Я слышал, как там кто-то ходит.       — Ну так иди и проверь, раз слышал, — прорычал Юу, изловчившись и наконец сбросив собеседника на пол. Совершенно выбитый из колеи событиями ещё не закончившейся ночи, он чувствовал себя взвинченным и раздражённым.       — А вдруг он там не один?       — Охренеть.       Канда с трудом подавил желание исправить свою ошибку и всё-таки придушить Кролика и, рывком отбросив в сторону одеяло, опустил босые ноги на холодный пол. Встал, в четыре шага преодолел расстояние до двери, которую распахнул рывком, практически не дав ей возможности даже скрипнуть. Вышел в коридор и замер, прислушиваясь. Темнота и тишина — ничего лишнего, ничего подозрительного… Только правая кисть всё ещё не ощущалась как привычная часть тела. Раздражённо дёрнув плечом, Канда развернулся, собираясь как следует надавать по одной наглой ушастой морде, не дающей ему спать из-за каких-то глупостей.       — Нет там нико… — Юу оборвал себя на полуслове и замер, вновь прислушиваясь. Ему показалось, он отчётливо услышал, как где-то внизу, на первом этаже, ритмично поскрипывают половицы. Словно кто-то прохаживался по комнате, отлично ориентируясь в темноте. Что ж. Похоже, Кролик в кои-то веки был прав.       Канда действовал быстро: вернулся в комнату, схватил покоившуюся на столе катану и, почувствовав, насколько неверной была хватка из-за онемения кисти, перебросил оружие в левую руку. Не издавая ни звука, вернулся обратно в коридор и направился к лестнице. Лави в свою очередь крался следом, чувствуя себя далеко не настолько уверенно, как хозяин дома. Хотя молоток, найденный под раковиной в маленькой ванной, примыкающей к его гостевой спальне, крепко сжатый в руке, всё же придавал ему смелости. Оба спустились с лестницы, стараясь ступать как можно тише. В темноте было плохо видно окружающую обстановку, лишь размытые очертания крупной мебели. Нервы, натянутые до предела, дрожали, словно струны под неумелыми пальцами. Лави беспокойно облизнул верхнюю губу, молясь о том, чтобы грабители, если это были они, конечно, не услышали бешеный стук его сердца о грудную клетку. Стараться не отстать от на удивление быстро двигающегося Канды, признаться честно, было весьма затруднительно. Американец пытался уловить хоть что-то, кроме чужих шагов за стеной, отделяющей гостиную от коридора, но его усилия оказались тщетны. От напряжения на лбу выступила испарина, и в какой-то момент юноша почувствовал холод. Стылый воздух касался разгорячённого тела, заставляя дрожать и судорожно сжимать сильнее весьма тяжёлый инструмент.       Канда остановился у самого входа в гостиную — именно там сейчас находился незнакомец, посмевший каким-то образом влезть в его дом. Одним плавным движением Юу высвободил острое лезвие из прочного плена тёмных ножен, и Муген холодно сверкнул сталью, уловив практически незаметный для человеческого глаза лунный отблеск в окне напротив. Убедившись, что чувствительность к его правой руке не вернулась, Канда осторожно опустил пустые ножны на пол, мысленно похвалив себя за то, что когда-то давно решил научиться одинаково хорошо владеть мечом обеими руками, шагнул в комнату, готовый мгновенно атаковать.       Лави, отвлёкшийся на облачко пара, поднявшееся в воздух от его выдоха, пропустил тот момент, когда его друг вошёл внутрь, и, опомнившись, вбежал следом с молотком наперевес.       Напротив них, прямо на фоне более светлого по сравнению со стенами комнаты окна застыла высокая человеческая фигура. Нечёткие очертания расплывались в темноте, но незнакомец пока не двигался, возможно, и сам удивлённый внезапной встречей. Удивительно высокий, скорее даже вытянутый, и неестественно худой незнакомец.       Канда, опомнившийся первым, сделал шаг вперёд, поднимая катану в воздух — размениваться на разговоры он был не намерен. Фигура в ответ дрогнула, но с места не двинулась, лишь издав какой-то не то стон, не то сиплый хрип. Лави же, поняв, что кроме них троих здесь больше никого нет, нащупал на стене выключатель и включил свет.       Пространство вспыхнуло, глаза обожгло нестерпимой болью, и Канда, инстинктивно отшатнувшись назад, поднял свободную руку, чтобы защитить их. Кто-то неясно взвизгнул, затем что-то громко хлопнуло, и в комнате стало… теплее?       Канда, с трудом проморгавшись, обшарил взглядом гостиную. На этот раз никакого беспорядка, на первый взгляд ничего даже не пропало. Тишина. Кроме него и Лави, в комнате больше никого не было, словно гротескная фигура оказалась не более чем иллюзией, вызванной недосыпом. И только было слышно, как бухает в груди сердце: медленно и тяжело, будто спотыкающийся усталый путник, плетущийся в гору.       — Что… это была за… хрень? — пробормотал Лави, запинаясь и ни к кому, в сущности, не обращаясь.       Ответа у Канды не было. Раз Кролик тоже видел их ночного посетителя, значит тот был настоящим. Раздражённо цыкнув, юноша быстро пересек комнату, захлопнул оконную раму, поворачивая и защёлкивая шпингалет. Дёрнув пару раз ручку для надёжности и мысленно запланировав установку сигнализации на дом, он развернулся и натолкнулся на растерянный взгляд своего рыжего… приятеля. Фыркнув, Юу растянул губы в ухмылке, заставив Лави вздрогнуть:       — Если ублюдок вернётся, то познакомится с Мугеном.       Американец несколько секунд молчал, пытаясь осмыслить произошедшее, затем, догоняя друга, притормозившего, чтобы поднять ножны и вернуть в них свою катану, спросил:       — Думаешь, это был человек?       — А кто ещё, — не вопрос, утверждение. Японец легко взбежал по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек и оставляя своего собеседника позади. Прежде чем вернуться в спальню, он остановился, чтобы добавить: — Иди спать. Сегодня он точно не вернётся.       Лави остановился, глядя, как спокойно Канда закрывает дверь в свою комнату. Не на ключ, но тем не менее. Стыдно было признаться даже самому себе, но у рыжего тряслись колени. До сих пор. От страха. Парень вошёл в свою комнату, так же прикрыв за собой дверь, и тяжело опустился на кровать. Спать? Только не сегодня. Он уселся удобнее, укутавшись в одеяло и подложив под спину подушку, чтобы было не так жёстко. Нет, трусом Лави не был никогда. Напряжённый, внимательный взгляд упёрся в дверь, уши чутко прислушивались к воцарившейся в доме тишине.       Лави, чьё видение мира было диаметрально противоположным Канды, не верил в то, что сегодня этот дом посетил вор. Как он проник внутрь, если всё было закрыто? Откуда так хорошо знал расположение мебели, что не нуждался в свете? Как за несколько секунд успел открыть окно и выпрыгнуть наружу, затерявшись в тёмном саду, не издав ни шороха? И самое главное: почему было так холодно? Настолько, что шёл пар изо рта, что пол казался таким ледяным, будто сейчас был разгар зимы. Откуда взялся запах сырой земли? И куда всё это пропало, как только включился свет?       Жуткое чувство забытости и одиночества, ломанного и острого. Страха, что всегда прятался где-то там, где в каждом из людей заканчивался «Человек» и начиналось «Животное». Будто бы только что заглянул в свежевыкопанную…       … могилу?       У Лави было много вопросов, но, к сожалению, ни одного ответа. Единственное, что он знал точно: сегодня он спать больше не будет.       Пальцы правой руки крепко сжали рукоять тяжёлого молотка.