Границы Реальности

      Если закрыть глаза и рукой слегка передвинуть пряди отросшей за последние несколько месяцев чёлки так, чтобы она падала на веки, то можно было притвориться, будто солнце зашло за тучу или скатилось к горизонту и перестало палить. Канда нахмурился, скривив тонкие губы, и перекатился на живот, пряча лицо в сгибе локтя. Деревянная крыша под ним негромко скрипнула, и всё снова затихло. Пахло разгорячённым воздухом, тёплой старой древесиной, и теперь, когда мальчик повернулся лицом вниз, практически прижавшись носом к высохшим доскам, сквозь щели особенно сильно потянуло прелым, не до конца просушенным сеном. Где-то над головой надоедливо жужжало какое-то насекомое — пчела или толстый мохнатый шмель, но поднять руку, чтобы отогнать назойливое создание, было лень.       Жара отнимала все силы, едва ли не придавливая щуплое тело ребёнка к доскам. Канда никогда не любил солнце. Ему больше по душе были тень и прохлада, но сегодня, как назло, внутри помещений было настолько душно, что он предпочёл остаться под палящими лучами солнца, но иметь возможность дышать, подставляясь под едва ощутимые дуновения ветерка, чем практически помирать от нехватки воздуха в четырех стенах. На небе не было ни облачка, и казалось, будто сам его цвет выгорел, из красивого голубого превратившись в его бледный оттенок с каким-то сероватым налётом. Несмотря на это, в глубине души мальчик надеялся, что всё-таки пойдёт дождь, причём желательно сильный и долгий ливень.       — Ю-у-у, — знакомый голос нарушил установившуюся тишину, и Канда невольно нахмурился. Честное слово, между Алмой и надоедливыми насекомыми определённо было что-то общее. Возможно, надоедливость? — Ю-у-у, ты здесь?       Канда услышал сначала негромкое, но сосредоточенное пыхтение, а после — глухой стук, с которым ветхую сколоченную кое-как из ни на что более не годных досок лестницу, которую он до этого столкнул на стог сена внизу, приставили к стене. Заскрипели ступеньки — Алма всегда был шумным, даже если старался вести себя незаметно, — и макушка с чёрными растрёпанными волосами наконец появилась из люка в крыше.       — Юу! Я звал тебя, ты не слышал?       Канда в ответ только буркнул что-то неразборчивое, не поднимая головы, пока его единственный друг, всё так же тяжело отдуваясь, вылезал на крышу. Как только ему удалось сесть на край квадратного проёма, он толкнул лестницу ногой, и та послушно ухнула обратно в сено.       — Знаешь, Юу, если ты пробудешь здесь дольше, то они, скорее всего, заметят, что тебя нет, и опять накажут, — протянул Алма, задумчиво почёсывая кончик носа.       — Не твоё дело, — огрызнулся Канда, перекатываясь на бок. Было бы неплохо повернуться к солнцу спиной, но оно стояло точно в зените, и избежать его жара становилось невозможным.       — Если ты думаешь, что я опять буду тайком тебе еду таскать, то даже не надейся, — возмущённо пробурчал Алма в ответ. — До сих пор сидеть больно после того, как в последний раз поймали.       — А я тебя и не просил её таскать, — парировал Канда, всё так же не открывая глаз.       Рядом послышалось какое-то шевеление, доски под ними снова заскрипели — Алма, наверное, тоже лёг, раскинув в стороны ноги и руки, как делал это обычно, но проверить правильность своего предположения японец отказался.       Они лежали так какое-то время, молча и не шевелясь, прислушиваясь к гудящей тишине и периодически тяжело вздыхая: Канда раздражённо, злясь на жару и солнце, Алма — наоборот. Они были разными, им нравилась разная еда, разные игры и противоположные типы погоды, но, несмотря на то, что у них не было совершенно ничего общего, каким-то образом они стали друзьями. Точнее, Алма повсюду таскался за Юу и болтал практически без умолку, отказываясь уходить даже после грубости японца или после очередной драки. Со временем Канда просто смирился с тем, что отвязаться от надоедливой компании ему всё равно не удастся, и махнул на мальчишку рукой.       И всё же, всё же, у них было что-то общее. Например, это место — крыша старого, едва ли не разваливающегося сарая — и совместные наказания за постоянные нарушения дисциплины. И эта «ферма», на которой они жили.       — Ю-у-у, — Алма никогда не мог долго молчать, ему надо было обязательно что-то сказать. И даже не важно, ответят ли ему, — он вполне мог обойтись длинным и ничего не значащим монологом, но главное, чтобы не было тихо. Может, это потому, что до фермы он проводил слишком много времени в одиночестве или просто в тишине, не имея никого, с кем можно было бы поболтать? Канда не знал и, честно говоря, знать не хотел. Своих проблем хватало. — Слушай, ты когда-нибудь думал, чем займёшься, когда тебе исполнится шестнадцать?       Юу тяжело выдохнул, прикрывая ладонью глаза и массируя пальцами переносицу. Он выдержал небольшую паузу, то ли собираясь с мыслями, то ли чтобы лишний раз позлить Алму, после чего сел и наконец открыл глаза. Сложив ноги по-турецки, уперевшись руками в крышу и закинув голову назад, Карма сидел перед ним, подставляя лицо солнцу, и слегка улыбался, щурясь. Ему всегда нравилась такая погода, жаркая и сухая, потому что он вечно мёрз.       — Нет, не думал, — помолчав, выдохнул Канда в ответ, опуская голову и глядя на свои мозолистые руки, прикрываясь чёлкой от солнца. — При такой работе, как здесь, и «заботе», мы, скорее всего, не доживём до этого возраста.       — Я бы хотел, — протянул Алма, полностью игнорируя слова Юу (и зачем тогда было спрашивать?!), — поездить по миру, повидать другие места, кроме этого. Найти много новых друзей. Знаешь, говорят, можно ездить без денег, если повезёт и тебя подбросят на попутке.       Канда промолчал. Ему было нечего на это возразить. Алма, казалось, смотрел на мир через какую-то призму, искажающую реальность в более, почти по-детски наивную и простую сторону.       Одно слово — мечтатель.       — Эй, Юу?       Голос Алмы звучал глухо, но даже через каменную толщу стены Канда смог различить тонкую, плохо скрытую дрожь и истощённость, пропитавшие его. Наверное, Карма только-только перестал плакать.       — Чего? — разговаривать не хотелось — стоило шевельнуть челюстью, и тупая тяжёлая боль мгновенно просыпалась, обволакивая собой всю правую сторону лица. Щека опухла, треснувшая губа лишь пару минут назад наконец перестала кровоточить и начала неметь.       — Где бы ты хотел жить, когда нас выпустят отсюда?       Канда шевельнулся, подтягивая ноги под себя и плотнее прижимаясь горящей спиной к холодной сырой стене. Благодаря этому боль немного отступала, и всё, о чём можно было беспокоиться, — это о том, как бы не подхватить какую-нибудь заразу. В подвале никто никогда не убирался.       В углу напротив валялась грязная тряпка, на которой он предположительно должен был сидеть, дабы не простыть, но она выглядела слишком омерзительно, а Канда был достаточно упрямым, чтобы, проигнорировав подобную «подачку», усесться прямо на голый пол, местами застеленный давно сгнившей соломой. В отличие от той, что сушилась в старом, полуразвалившемся амбаре, эта не пахла ни солнцем, ни жаром, ни даже прелой травой — она не пахла ничем, только глухой затхлостью вечно сырого подземного помещения. По полу вдоль противоположной стены прокатился серый меховой комочек и скрылся в невидимой щели в тени. Канда сморщил нос и отвернулся, делая вид, что ничего не видел.       Мыши.       — Я бы поехал куда-нибудь, где не так холодно зимой, — донёсся из-за стены голос Алмы, так и не дождавшегося ответа на свой вопрос. Может, он, привыкший к немногословности своего друга, его не особенно и ждал. — Куда-нибудь, где погода не такая разная в течение года, знаешь? Вот было бы здорово уехать куда-нибудь в Европу? В Германию или Францию? Говорят, у них в городах такие чистые улицы, их каждый день моют и убирают, как в домах, и если ты приходишь домой, то тебе даже не надо разуваться — можно ходить в той же обуви, что и на улице, и можно даже залезть на кровать, прямо так.       Канда устало прикрыл глаза, откидывая голову назад и прижимаясь затылком к стене. Он мог бы столько сказать в ответ на этот детский лепет, опровергнуть, — нет, скорее, разбить каждое из этих желаний суровой правдой реальности. Например, «ты не знаешь ни немецкого, ни французского, и вообще никакого, кроме английского, и даже не умеешь читать и писать» или «как ты собираешься добраться до Европы? На попутке? Между нами океан, придурок» или «даже если ты туда доберёшься, какая разница, если жить всё равно на улице?» или его любимое: «Скорее всего, мы сдохнем от столбняка раньше, чем нам стукнет шестнадцать, идиот, раскрой глаза!» Раскрыть ему глаза — вот чего больше всего хотелось Юу. Заставить, наконец, Алму увидеть их жизнь в том свете, в котором видел её он сам, разбить ту самую пресловутую призму, загородившую взгляду Кармы окружающий их мир, и показать всю неприятную, отвратительную и уродливую правду. Канда не хотел быть единственным, пребывающим на дне пассивного созерцания ущербности их существования, не хотел оставаться с реальностью один на один.       Алма продолжал что-то бубнить. Юу не особенно вслушивался в значения слов — звука голоса было достаточно. Он тяжело выдохнул и открыл глаза. Сквозь узкое, больше похожее на прорезь в стене окошко под потолком просачивался солнечный свет, постепенно рассеивающийся во мраке подвала. Но этого хватало для того, чтобы не оказаться в кромешной тьме.       В жизни Юу Карма был чем-то похожим на этот тонкий лучик света — надоедливый для окружающей темноты, режущий привыкшие к сумраку глаза, теряющийся, растворяющийся ближе к самому дну, но всё же с ним становилось чуть легче дышать. Поэтому Канда молчал, позволяя Алме мечтать и улыбаться, бубнить и притворяться, что всё не так уж и плохо. Если бы совсем никто не смеялся, Канда был уверен, они бы давным-давно задохнулись в своей жалкой жизни.       — Какого чёрта, Юу? Обязательно быть таким придурком всё время?! — раздражённый голос Алмы отразился от стен и потолка хлева, перепугав большую часть его обитателей.       — Что-то не нравится? — прошипел Канда в ответ, чувствуя, как в приступе злости его губы искривляются в оскале. — Так тебя никто не держит, просто проваливай!       — В чём дело, правда глаза колет или что? — Алма стоял напротив, яростно пыхтя и то сжимая, то разжимая кулаки, поддаваясь приступу плохо контролируемых эмоций.       — Что провякал?! — прорычал Канда. Он сделал шаг вперёд, раздражённый, разъярённый и доведённый до предела. Его правая рука сжалась вокруг древка старых вил, и несколько острых заноз не упустили возможности впиться в ладонь. Юу сплюнул и отшвырнул вилы в сторону, те приземлились где-то у стенки, с грохотом ударившись о деревянный настил.       — Я сказал, что ты придурок! — не медля ни секунды, выкрикнул Алма. От злости в уголках его глаз блестели слёзы, но он не плакал, наверное, держался из последних сил — его нижняя губа нервно подрагивала. — Придурок и нытик, только и делаешь, что ноешь и ноешь, как всё плохо!       Хватит. В тот момент Канда понял, что с него хватит. Он буквально подлетел к мальчишке, стоящему напротив, левой рукой схватил того за грудки, приподнимая над полом, заставляя встать на цыпочки и заводя правый кулак назад для удара.       — Ты! — выдавил он сквозь плотно стиснутые зубы. Он с такой силой сжал кулак, что обломанные и неухоженные ногти впились в кожу ладони. — Ты, чёртов сукин сын!       Они ударили одновременно. Кулак Канды нашёл свою цель где-то в районе левого глаза, чудом миновав нос, уже давно украшенный длинным поперечным шрамом, апперкот противника пришёлся Юу точно в челюсть. Оба, ослеплённые болью, оглушённые, отшатнулись в разные стороны и рухнули на пол. Слёзы Алмы наконец брызнули из глаз, из уголка рта Юу стекала тонкая струйка крови от прокушенной губы. И тот, и другой тяжело дышали. Карма, как ни странно, пришёл в себя первым, выплюнул какую-то последнюю реплику, которую Канда, больше озабоченный звоном в ушах, не потрудился услышать, после чего, шатаясь, поднялся и торопливо покинул хлев, свернув на выходе в сторону, противоположную дому.       Юу ещё немного посидел, остывая и собираясь с мыслями. Когда в голове перестало шуметь, он поднял руку, утёр кровь, вместо этого только размазав её по всей щеке, и задумчиво провел языком по зубам. Нет, всё было на месте и ничего не шаталось.       Когда каждый день, несколько лет подряд, занят таким адским сельским трудом, постепенно наращиваешь приличную силу удара, даже несмотря на то, что тебе всего одиннадцать. Ну, или где-то около того, Юу не был уверен в своём возрасте.       Конечно, в целом это была далеко не первая их ссора и даже не первая драка, но последние несколько месяцев между ними шли гладко, до сегодняшнего дня. И всё же японец не чувствовал себя виноватым или ответственным, хотя и удовлетворения, какое бывает после того, как выпускаешь на волю всё накопившееся на душе за долгое время, тоже не испытывал. Если честно, ему казалось, что все чувства, сама его способность чувствовать онемела так же, как немеет лицо после оглушающей оплеухи. Ему было никак, и то, что произошло, было лишь очередным фактом его затяжного и упрямого существования.       Канда встал на ноги, отошёл к стене и поднял брошенные вилы, возвращаясь к работе. Собрать старое подгнившее сено в хлеву — выполнено. Застелить пол новым — только наполовину. Конечно, после того, как Алма наплевал на всё и скрылся неизвестно где оплакивать свои жизненные взгляды, Канда знал, что не успеет справиться с задачей в поставленные сроки, как знал и то, что влетит за это им обоим. Что ж, пропустить ужин, быть отхлёстанным ремнём или хворостиной и провести ночь запертым в подвале? Не в первый и не в последний раз. Мальчик подхватил вилами очередной пучок сена и перенёс его ближе к установленной кормушке, длинной и глубокой, похожей на корыто. Над ней вилось несколько мух, тёмная изнутри поверхность неприятно матово поблёскивала высыхающей жидкостью, но была пустой. Юу тряхнул вилы, пытаясь равномерно рассыпать по полу сено, но как бы он ни старался, его взгляд возвращался к одному и тому же месту. Канда остановил свою работу, обошёл кормушку кругом, задумчиво и внимательно разглядывая её внутреннюю поверхность, словно пытаясь там что-то найти. Хлев и кормушка сами по себе не казались чем-то странным на первый взгляд, как, наверное, и всё ранчо в целом. Или ферма? Плантация? Юу не особенно разбирался в таких вещах. У них было огромное поле, засеянное пшеницей и кукурузой, было маленькое поле, засеянное чем попало, а также большое поголовье разного скота. Рабочей силы всегда не хватало, поэтому «добропорядочная» семья, из поколения в поколение державшая это место, брала под своё крыло бездомных мальчиков и девочек с улиц крупных городов. Так здесь оказался и Юу, полуживой от голода и пребывавший не совсем в сознании, подобранный на улице несколько лет назад. Так же здесь оказался и Алма, которого Канда повстречал уже после своего не такого уж и быстрого выздоровления. У них не было документов, и никто не оформлял опеку на детей, их не навещали социальные работники. Не было врачей, только ветеринар, заглядывающий с периодичностью раз в три-четыре месяца и всегда скорее пьяный, чем нет. Несколько раз появлялся шериф, брал, не скрываясь, пачку денег и уезжал, не заглядывая дальше ворот, у которых останавливал машину. Время от времени приезжали старые, разваливающиеся на ходу пикапы, за рулём которых сидели владельцы соседних ферм, по виду ничем не отличающиеся от владельцев этой. Иногда они привозили с собой таких же брошенных обществом детей, иногда кого-то увозили с собой, и о них больше никто никогда не слышал.       Мистер и миссис Берт (Юу не был уверен в том, что они не приходились друг другу, как минимум, двоюродными братом и сестрой), их взрослый, почти тридцатилетний сын Эд и младший брат мистера Берта Лой считали себя людьми, что называется, «старой закалки» и поклонниками строгой дисциплины. Канда считал их больными на голову ублюдками, живущими за счёт бесплатной рабочей силы, детского труда и помешанными на садизме. Их не особенно волновало здоровье проживающих на территории фермы детей до тех пор, пока те окупали съедаемый за ужином хлеб. Нарушение установленного порядка каралось в зависимости от степени его серьёзности, но, как правило, члены семьи Берт укладывались в четыре опции: дополнительная работа, лишение еды, порка ремнём или хворостиной, подвал. Канда за время пребывания здесь умудрился пройти через все четыре и далеко не раз, но, несмотря на то, каким «неблагодарным отродьем Дьявола, плюющим на оказанные ему внимание и доброе расположение» (как часто выражалась миссис Берт) он был, избавляться от него никто не торопился. Юу был выносливым и упрямым, физический труд закалил его тело, со временем превратив мальчика в хорошего работника. Семья Берт полагала, что проще запереть его в подвале на очередную ночь, чем лишиться лишних рук. Алма же, с другой стороны… Может, ему просто везло, а может, он не был настолько плох, насколько считал Канда.       Быть может, Юу не следовало срываться на Карме сегодня, в конце концов, тот не сделал ничего, что вышло бы за рамки того, к чему он уже успел привыкнуть. Просто, как и обычно, болтал без остановки, мечтая о будущем, о том, как поедет смотреть мир и заведёт себе побольше друзей. Он не был виноват в том, что всё, о чём думал Канда, — это тело девятилетнего Теда (кажется, так его звали), которое он видел вчерашним вечером лежащим в кормушке, под которой сегодня они разбрасывали сено.       Тед пробыл у них недолго, всего пару месяцев, но за это время Канда понял о мальчике две вещи. Первое — Тед был неуклюжим, и второе — у Теда было слабое здоровье.       Это был привычный для них всех сценарий: мальчик случайно перевернул бидон с помоями, предназначенный для свиней, за что получил ремня и оказался в подвале. В ту ночь не было особенно холодно — стояла середина лета. Не было дождя и даже тумана, но из подвала Тед вышел сгорающим от жара — его уставшее тело наконец сдалось. Мальчика унесли куда-то на второй этаж дома, куда запрещалось ходить без разрешения, а два дня спустя сказали, что его увезли в город и положили в больницу. На следующее утро потрепанный пикап с облупившейся зелёной краской, сквозь которую местами проступали пятна ржавчины, чихая старым мотором, привёз нового мальчика, постарше (который тоже не задержался надолго). Канде было плевать, такое случалось не один раз. В отличие от Алмы, Юу никогда не задавался вопросом о том, куда деваются дети, отработавшие своё, не интересовался их будущим и не фантазировал о том, повезло ли им быть усыновлёнными или удочерёнными хорошей настоящей семьёй. Алма был мечтателем, который смотрел на мир сквозь призму детского оптимизма, Канда был реалистом, пробующим горечь жизни на вкус. Он знал, что дети, работающие на ферме, просто никогда не видели мёртвых тел, только и всего.       Ночью Юу проснулся от того, что услышал чьи-то шаги по скрипучим доскам коридора, что, в общем-то, и не было удивительным, потому что весь этот чёртов дом скрипел так, словно собирался развалиться в любую минуту, устроив своим обитателям один большой сюрприз. Японец бесшумно выскользнул из своей постели, подождал, пока шаги стихнут, и выглянул в окно. Ему бы так и не удалось ничего разглядеть, но человек (кто-то из мужчин Берт) взял с собой электрический фонарик, весело пляшущий пятном света в темноте. Зачем кому-то идти в хлев среди ночи? Канда не знал и, немного помедлив, принимая решение, отправился следом, чтобы выяснить. Красться во мраке было до неприличия легко — видно его не было, а жухлая трава скрадывала шаги. Осторожничать пришлось только у самого хлева — Лой (а это был он) включил лампочку. Старая, висящая под потолком, в паутине и загаженная мухами, она не давала много света, но и этого хватило для того, чтобы прильнувший снаружи к щели между досками Юу смог разглядеть большой мешок, перекинутый через плечо мужчины. В такие обычно складывают просушенную от влажной земли картошку, но Берт, подошедший к пустующей кормушке, вывалил из него отнюдь не порцию овощей.       Оно вывалилось неаккуратно и слишком быстро для того, чтобы можно было с уверенностью сказать, что это не обман зрения, но кормушка была недостаточно широкой, и тонкая бледная детская ручка свесилась через край. Лой вытряхнул мешок, перекинул его через шею, словно шарф, наклонился и, с небрежностью ухватив за кончик пальца, уложил конечность внутрь. Перед уходом он отряхнул ладони и не забыл выключить свет. Ворота хлева скрипнули, и луч фонаря затанцевал в ночном мраке ещё раз, удаляясь в сторону дома.       Лой что-то насвистывал себе под нос.       Канда сидел на своем месте, не двигаясь, слушая хрюканье и чавканье, просачивающиеся сквозь стены хлева.       «Свиней очень удобно держать, на самом деле, — внезапно вспомнил Юу слова миссис Берт, — ведь они едят всё, даже собственных поросят».       Он просидел так практически до самого рассвета, не чувствуя ничего, кроме глухой опустошённости и навалившейся усталости, но не физической, а той, какую испытывают люди, измотанные собственным существованием. Он размышлял над тем, что было бы неплохо уснуть и больше никогда не просыпаться, правда, тогда он, скорее всего, закончил бы так же, как Тед. Это была единственная мысль, заставившая Юу подняться и вернуться обратно в дом. Он успел скользнуть в постель за несколько минут до подъёма.       Когда сегодня Алма разговорился о счастливом будущем, Канда сорвался, и они подрались. Теперь он стоял у пресловутой кормушки, глядя в неё и думая о том, что она совсем, совсем не похожа на могилу.       Не похожа на гроб.       Не похожа на смерть.       Если не знать.       В тёмном углу хлева, подальше от света, на полу, подтянув колени к груди, сидел маленький, бледный, полупрозрачный Тед. Он тоненько всхлипывал, и по его полупрозрачным щекам текли полупрозрачные слёзы. Канда открыл рот, чтобы сказать, что всё в порядке и его больше не накажут, но слова застряли в горле, отказываясь быть озвученными. Почувствовав себя идиотом, мальчик закрыл рот и невольно вздрогнул, когда заметил высокую непропорциональную тёмную фигуру, просочившуюся сквозь стену. Её движения были неуклюжими, ломаными и неестественными, она словно рывками передвигалась вперёд, всё ближе и ближе к своей всхлипывающей цели. Следом за первой фигурой появилась ещё одна, затем ещё и ещё. Лишённые лиц и похожие на нелепые, нарисованные неумелой рукой человеческие силуэты, они собирались со всех сторон, кольцом окружая Теда и обходя Канду по широкой дуге. Они не издавали звуков и от того казались ещё более жуткими и страшными. Их было много, и очень скоро Юу больше не мог видеть Теда за ними.       Сжав в руке вилы, он развернулся и молча вышел из хлева.       — Эй, Юу? — Алма почти расплющил нос о мутное стекло, выглядывая наружу. Сегодня они закончили чуть раньше и вместо того, чтобы пойти и сообщить об этом, не сговариваясь, решили остаться здесь до того момента, пока отпущенное им время не выйдет, иначе несомненно получили бы новое задание. Немного отдыха им не помешало бы. Канда обернулся к Карме и невольно сморщил нос в накатившем на него приступе отвращения — рядом с мальчиком стояла уже знакомая тёмная фигура.       Юу затруднялся сказать, как и когда это случилось впервые, а главное, почему, но видеть тёмные безликие силуэты, снующие по пустынным улицам безразличного города, он стал лет в восемь или девять. Поначалу они, конечно, вызывали панику и вводили его в ступор, заставляя задаваться вопросами, на которые у него не было ответов, но сейчас он уже в некоторой степени привык к ним. Да, они по-прежнему пугали, особенно когда собирались толпами в одном месте, но большей частью вызывали чувство сильнейшего отвращения. Канда не имел ни малейшего понятия, что это были за создания, в чём был смысл их существования, откуда они приходили и куда девались, но кое-что он знал. Например, то, что их было много, может, даже больше, чем людей; что им не было нужды прятаться в темноте, как это часто показывают в фильмах или пишут в книгах; что им было совершенно всё равно, где находиться и в какое время суток — они могли просочиться сквозь абсолютно любое препятствие, словно его и нет, в том числе и опуститься под землю. Иногда, когда Юу видел, как такая фигура просто замирала на месте, а затем начинала медленно проваливаться вниз сквозь поверхность земли, будто знаменитость, которую спускают под сцену на специальной платформе, он невольно думал о том, что существо спускалось в Ад. Честно говоря, созерцая подобное зрелище, было слишком трудно прийти к какому-то другому выводу.       Словно вечно голодные хищники, они выслеживали своих жертв, тех, кто тонул в собственном страдании, барахтался и не мог выбраться. Безликими палачами, незаметными убийцами являлись к людям и утаскивали живых на самое дно существования, лишая воздуха, капля за каплей выжимая из них волю к жизни и борьбе. Тёмные силуэты, раскрывающие объятия тем несчастным, которые, достигнув грани своей реальности, добровольно делали последний шаг, переступая черту. Неважно как: был ли это прыжок в пропасть, яд, острое лезвие или спущенный курок, в конце всех ждало только одно — полупрозрачные руки безликих карикатурно-уродливых силуэтов. Страдание было их пищей, и потому они приходили на смерть, как стервятники, слетающиеся к смердящему трупу, чтобы кормиться и становиться сильнее. Словно облако живой тени, они блуждали по кладбищам, больницам, вокзалам и аэропортам, детским приютам и домам для престарелых…       Канда старался избегать толп. Чем меньше было людей, тем меньше вокруг было этих существ.       На ферме, куда он попал, не было большой толпы, но двое или трое силуэтов, словно надсмотрщики, всегда были где-то поблизости. Иногда, когда очередной ребёнок покидал их общество, существ появлялось гораздо-гораздо больше, как в тот раз, с Тедом. Иногда они приходили для того, чтобы поглотить душу, потерявшую свой путь на небеса.       Юу передёрнуло, и он постарался отогнать воспоминание прочь. Он приложил все усилия, чтобы вместо этого сосредоточиться на что-то весело бубнящем Алме, но так и не смог уловить смысла в его словах. Маячащая рядом с мальчиком тёмная фигура не давала отвлечься.       Значило ли это, что с некоторых пор душа Алмы начала страдать больше, чем раньше?       — Юу? — донеслось с другой стороны стены, и Канда вздохнул.       Они оба снова сидели в подвале — Юу за то, что «прилагал недостаточно усилий в работе», Алма за то, что был пойман при попытке просунуть бутерброд через заменяющую окошко узкую прорезь в стене. В целом, всё было как и всегда: тот же подвал, та же стена да грязная тряпка, к которой Канда отказывался прикасаться принципиально. Солнце садилось, и кусочек неба, который было видно отсюда, снизу, окрасился в приятный розово-красный оттенок. Такой цвет не казался зловещим и больше напоминал какие-нибудь цветы, чем что-то ещё.       — Эй, Юу, ты не спишь? — снова позвал Алма. На этот раз в его голосе не было слышно беззаботной мечтательности или улыбки вообще, если на то пошло. Он звучал устало и немного пусто, больше похоже на самого Юу, и Канде это совершенно не нравилось.       Было бы лучше, если бы Карма продолжал быть смеющимся идиотом.       — Нет, не сплю.       — Юу, я тут подумал…       Он сделал паузу, и Канда не стал торопить его с продолжением своей мысли. Может, он не хотел слышать то, что собеседник собирался ему сказать. Может, он и так знал, какие слова должны последовать, и считал, что озвучивать их нет нужды…       Может, Юу отвлёкся на то, чтобы проследить за тем, как с противоположной от него стороны сквозь стену просочилась безликая рисованная фигура, остановилась на секунду и затем, покрыв одним движением полтора метра, прошла сквозь стену, к которой Юу прислонился спиной. К Алме. За последние час или два это была уже третья.       — Я тут подумал… — снова начал Карма, и голос его звучал глухо и безнадёжно. Канда закрыл глаза. — Давай убежим?       Как?       — Мы могли бы идти ночью, я думаю. До шоссе. А потом, может, поймали бы попутку или придумали что-нибудь уже там, на месте, — продолжил Алма, не смущаясь отсутствия какого-либо ответа на своё предложение. — Мы могли бы подзаработать немного в городе, теперь нас куда-нибудь да взяли бы, раз мы стали старше. А потом можно было бы поехать в другое место, подальше, ближе к океану, например. Давай, а?       Под конец его голос опустился до еле различимого шёпота, и Канда заставил себя сделать вид, что он совершенно точно не слышал надломленного полувсхлипа где-то в самой середине. Юу думал о том, что судьба и жизнь были несправедливы к ним с самого начала. Из них двоих это он сейчас должен был сидеть, окружённый гротескными существами, поднявшимися, видимо, из самых глубин Преисподней, а не Алма. Не Алма, который всегда улыбался, ослеплённый какой-то странной чистой наивностью к окружающему миру, полный мечтаний и светлых взглядов на будущее. Из них двоих именно Канда должен был сейчас опускаться на дно своих сомнений и разбитых надежд, а к Алме… А к этому идиоту они не должны были приближаться никогда.       Чертовски колючая ирония, потому что именно Юу существа стремились обходить стороной.       Той ночью шёл дождь — это Юу запомнил хорошо. Сбегающая по стене холодная и грязная вода, скапливающаяся на земле и растекающаяся по небольшой подвальной комнатке, сырой холод, крадущийся по ступням вверх, обхватывающий руки, спину, голову, сильная неконтролируемая дрожь и какой-то животный беспричинный страх, блуждающий на задворках сознания, — всё это стало последними яркими и отчётливыми воспоминаниями о том времени. Всю ночь Канда слушал незатыкающегося Алму, тот звучал практически так же, как и раньше, почти беззаботно, почти радостно и почти улыбаясь при этом. Он рассказывал всё, что приходило ему в голову, любой образ или мысль, иногда что-то напевал. Они оба провели здесь достаточно времени, чтобы знать, что в отличие от того закутка, в котором сидел Канда, в комнатушке Алмы было хотя бы сухо — вся дождевая вода, подчиняясь особенностям неровного рельефа земли снаружи, стекала к Юу. В тот раз, сидя в скапливающейся воде, Канда продержался почти до самого рассвета. Когда дождь закончился и небо немного расчистилось, осветившись по-утреннему холодными лучами солнца, сознание Канды, поддавшись лихорадке, охватившей его тело, скользнуло в темноту. С того момента он приходил в себя дважды, прежде чем проснуться окончательно. В первый раз, открыв глаза, он увидел над собой белый потолок, и, если честно, в голову ему не пришло ни одной, пусть и совсем короткой или неразборчивой мысли. В сознании царила благословенная пустота, и мозг не предпринимал никакой активной деятельности, кроме как принятие к сведению простого факта: над ним был потолок. Потолок был белым.       В ушах шумело, а перед глазами всё расплывалось, он чувствовал себя плохо и, пожалуй, предпочёл бы снова впасть в забытье, чем терпеть своё нынешнее состояние. Тошнило, очень сильно, а голова казалась тяжёлой и пустой. Тело ломило тупой, не останавливающейся болью, и далеко не сразу мальчик понял, что его слегка трясёт. Но даже придя в сознание, он не мог сказать, было ли ему холодно или, наоборот, жарко. Пересилив себя, он повернул голову набок и увидел стоящую у кровати миссис Берт. Она держала в руках градусник и, щурясь, пыталась разглядеть на нём тонкую ртутную полоску.       — Ну, что там? — послышался откуда-то сбоку голос Лоя, который не попадал в поле зрения Канды.       — Пока что рано говорить, — ответила женщина, откладывая градусник в сторону. — Думаю, если температура не начнёт снижаться через пару часов, будет лучше усыпить его.       Юу моргнул — на какой-то момент показалось, что у своей постели он снова увидел маленького Теда, но как только он открыл глаза, видение исчезло. Впрочем, оно сменилось другим, и, может, это было бредом, причиной которому стал жар, но Канда вдруг отчётливо увидел хлев, освещённый грязной тусклой лампочкой, болтающейся под крышей, длинную узкую кормушку и тело, лежащее в ней. Тёмные, нестриженные и неухоженные волосы свисали через край, тонкими прядками падали на худое лицо, остававшееся неизменно бледным, несмотря на всё то время, что он проводил под солнцем, руки и ноги были сложены в неудобной позе, чтобы поместились внутрь. Канда видел себя, своё мёртвое тело, лежащее в кормушке, и толстых свиней, торопливо подбирающихся к нему, дабы набить себе брюхо.       Таким будет его конец (?)       Он был уверен, что вот сейчас-то его и стошнит, но вместо этого он расхохотался ломаным безумным смехом и смеялся, словно сумасшедший, до тех пор, пока, истощённый болезнью, снова не потерял сознание.       Когда Канда открыл глаза во второй раз, его мозг уже был способен мыслить более ясно и рационально, несмотря на всё ещё окутывающий разум туман усталости и сонливости. Юу был уверен, практически ждал того, что увидит над собой грязные, измазанные его собственной кровью рыла свиней и края пресловутой кормушки, но вместо этого перед ним оказались растрёпанные волосы Алмы.       Карма, пыхтя и что-то бурча себе под нос, тащил его на спине, поддерживая под коленями и время от времени прижимая подбородком соскальзывающие с плеч руки. Сил у Канды не было даже на то, чтобы просто повернуть голову или хоть что-то сказать, и единственное, что он мог, — это слушать бубнёж тащившего его мальчишки и пытаться успеть осмыслить его слова. Вокруг было темно — стояла ночь, и они пробирались через поле пшеницы. Где-то позади раздавались голоса семьи Берт, кричащие им остановиться, но Алма, всхлипывая и, словно поцарапанная пластинка, повторяя: «Я спасу тебя, Юу», продолжал упрямо идти вперёд. В какой-то момент баритон мистера Берта прозвучал особенно громко и близко — он что-то выкрикнул, и слова его были полны некой злорадной прокуренной радости, а потом, практически мгновение спустя, Алму швырнуло вперёд и вниз.       Наверное, их всё-таки догнали.       Карма упал, и Юу соскользнул с его спины, кубарем покатившись по земле. Он мог бы встать и попытаться бежать, бросив Алму, если бы у него были силы. Он мог бы встать и сначала рвануться к Карме, чтобы спасти своего единственного друга, потому что без него и его улыбки становилось невозможно дышать. Он мог бы…       Но он не мог.       Его тело, словно кукольное, обессилевшее от болезни и голода, оставалось лежать в той позе, в которой замерло: голова повёрнута к небу, надоедливая, слишком длинная чёлка лезет в глаза, руки и ноги распластаны по земле.       Звезд видно не было, облака затянули весь небосвод.       Стоило опустить взгляд, как его грубо дёрнули вверх, поднимая на руки. В ушах снова зашумело, и словно сквозь вату до него донёсся голос Алмы, зовущего его по имени. Глаза Юу закрылись, и он почувствовал, как сознание снова скользнуло в объятия беспамятства. Последним, что он увидел, были кружащие вокруг них, тёмные даже в ночи безликие силуэты.       Не один. Не два. И не уже привычные три.       Десятки.       Пробуждение оказалось для него тяжёлым и долгим, и это было странно, потому что Канда привык просыпаться за считанные секунды. Его сознание и тело отходили ото сна практически одновременно, одинаково стремительно приходили в полную готовность к предстоящему дню — у семьи Берт долго не поспишь. Едва солнце показывалось над горизонтом и надоедливый петух, потерявший некогда глаз в одной из многочисленных схваток со своими сородичами, начинал голосить под окнами, для всех живущих на ферме наступал подъём, знаменующий долгий день впереди, полный тяжёлого и неблагодарного труда. Поэтому Юу просто привык, слыша хриплое кукареканье, обрывать сон и, открыв глаза, садиться на постели. Он не зевал, не потягивался и не выкраивал ещё пары минут, чтобы поваляться на жёсткой и неудобной, но всё-таки кровати.       На этот раз всё было иначе. Казалось, над ним сгустилась толща непроглядной и вязкой темноты, тёплой и уютной. Она мягко колыхалась вокруг подобно воде, но отсюда не хотелось возвращаться в реальность, не хотелось сопротивляться тихому баюканью, еле слышной колыбельной без слов и без музыки. Здесь был покой, и не было никакой возможности заставить себя добровольно его покинуть. Чудилось, будто откуда-то сверху пробивались тонкие мутные лучики слабого света. Они касались век почти неосязаемым теплом, и это настойчиво не давало погрузиться в оковы сна окончательно.       Зачем? Зачем просыпаться, если можно вечно спать?       Канда с трудом поднял руку — тело почти не слушалось, и безвольная кисть оказалась перед глазами на пути света. Так лучше.       Зачем возвращаться туда, где ты никому не нужен? Зачем, если можно провести вечность здесь, в тишине, тепле и покое?       Сон, словно заботливая мать, обнял его, сжимая в бережных объятиях, укачивая дитя, никогда не знавшее ласки.       Здесь ты больше не будешь страдать. Никто не отберёт у тебя то, что дорого. Больше не нужно готовить себя к наказанию. Никто не поднимет на тебя голос или руку. Здесь ты желанен. Здесь тебя ждали.       Его сознание, будто лодочка в шторм, то поднималось из глубин, ближе к свету, что нещадно жёг отвыкшие от него глаза, то снова опускалось ко дну, в покой, тишину и тепло. То просыпалось, то вновь сдавалось на милость ласкового забытья. Он проводил какое-то время то наверху, то внизу — долго или нет, определить было невозможно, но с каждым таким подъёмом и погружением Юу уставал всё больше и больше, и очередной провал в беспамятство уже не приносил долгожданного облегчения и отдыха. Вместо этого тело начинало ныть, словно после дня особенно тяжелой физической работы, а ухватиться за расплывающиеся бесформенными образами мысли становилось все сложнее. Казалось, минуты ясности наступали все реже и с каждым разом становились все короче, и потому Канда не успевал даже захотеть очнуться, вновь и вновь соскальзывая в липкий, но обманчиво комфортный сон.       Мальчик вздохнул и медленно моргнул, не имея воли сражаться. Теперь, когда он узнал, что такое покой, ему больше не хотелось сопротивляться, потому что опустить наконец руки было так просто. Так… легко. Он бы проиграл, но так ли это? Может быть, в этом и был весь смысл? Чтобы сдаться. Потому что…       … а зачем? Ради чего?       Он был готов вернуться ко сну. Память, убаюканная ласковым шёпотом, не могла назвать причин, ради которых стоило рваться к свету, так же как не могла чётко сказать, почему он стремился уснуть. Он не помнил, кто он, не помнил, какой была его жизнь до этого долгого плавания в темноте, чем он жил и как. Всё, что казалось знакомым, — это громадная усталость, словно он вёл нескончаемо длинную войну, выходя из одного сражения и тут же вступая в новое, каждый день. И теперь пришла пора отдыха. Быть может, его битва подошла к своему завершению. Быть может, будучи таким хорошим солдатом, он наконец заслужил свою награду — закрыть глаза и просто всё отпустить. Юу так и поступил, бессильно опуская руку, позволяя свету снова коснуться сомкнутых век. Вот так, теперь о нём можно было забыть, он больше не беспокоил, не раздражал сетчатку, и можно было позволить своему телу скользнуть в ожидающую его колыбель сна.       — Ты не хочешь жить? Разве ты не хочешь жить?       Канда открыл глаза. Голос звучал совсем близко, словно кто-то говорил ему прямо в ухо, но рядом по-прежнему никого не было. Но голос… Он же его слышал, ему же не показалось, потому что пропустить малейший звук в такой тишине было невозможно. Юу растерянно моргнул, пытаясь прояснить зрение. Даже то небольшое количество света, что здесь было, теперь расплывалось перед ним пятнами. Мальчик огляделся.       — Ты хочешь остаться здесь навсегда?       Голос не был ни мужским, ни женским и казался безэмоциональным, словно вовсе был ненастоящим. Даже вопросительная интонация казалась искусственной, слишком идеальной — механическим повышением тона без какой-либо толики интереса, свойственной разумным живым существам. Вокруг по-прежнему никого не было, и Канда нахмурился. Кто-то говорил с ним, прячась где-то в складках реальности, не желая себя показывать, нарушая драгоценный покой, и это злило.       — Ты не хочешь сражаться, потому что не знаешь зачем. Они не дают тебе вспомнить, но я разбужу твою память.       Японец дёрнулся — ему показалось, что в темноте он увидел очертания какого-то силуэта. Мальчик прищурился, стараясь получше разглядеть скрывающееся существо, но как только образ начал проясняться, всё пространство вокруг качнулось, словно при землетрясении. Конечно, увидеть это здесь было невозможно, но Юу отчётливо почувствовал сильный толчок, похожий на волну. Сонливость начала быстро спадать, и он вдруг встрепенулся, озираясь вокруг. Ему больше не нравилась темнота. Если подумать, она никогда ему не нравилась — слишком уж напоминала пресловутый подвал, особенно по ночам. Свет Канде нравился больше, потому что в жизни у него был свой собственный маленький источник света. С широкой улыбкой идиота, с раздражающим голосом, вечно зовущим его по имени. С тёплыми карими глазами и растрёпанными тёмными волосами. Его единственный дорогой и близкий друг.       — Алма…       Имя слетело с губ Канды почти не слышно, голос был слишком сиплым и не слушался. Казалось, он молчал так давно, что попросту разучился говорить, но и этого тихого звука хватило, чтобы расколоть стоящую тишину. Темнота содрогнулась, задрожала, зажужжала потревоженным ульем, задышала опасностью. Юу позволил себе опустить голову и посмотреть под ноги, туда, куда так хотел упасть ещё несколько минут назад. Мрак больше не казался приветливым и ласковым: снизу шевелилась тёмная масса безликих человекоподобных силуэтов. Словно внушающий отвращение клубок копошащихся змей или жуков, они бездумно толкались, стараясь подняться, залезть повыше и тут же проваливаясь вниз, под десятки и сотни таких же извивающихся тел, ползали друг по другу, ища способ оттолкнуться от подвернувшейся спины и освободиться. Они задирали вверх отростки, напоминающие слишком вытянутые головы, и хотя у них не было ртов, Юу был уверен, что слышал непрекращающийся вой множества глоток, всеобщий стон обречённости и ненависти, горечи и зависти, желания и безумного стремления только к одному: схватить, поймать, утащить к себе и сделать таким же, заставить так же страдать, так же ненавидеть и вечно сожалеть, желать невозможного и нести такую же судьбу остальным, пока всё живое не постигнет подобная участь.       Канда содрогнулся от отвращения, инстинктивно поджимая под себя ноги, стараясь как можно больше отдалиться от этих созданий. Внутренности скрутило в сильнейшем приступе тошноты, не от боли или страха, а от того, насколько противно ему было видеть это противоестественное, ненормальное зрелище. Сама мысль о том, что он мог стать его частью, повергала не просто в ужас, а в какое-то непонятное состояние отторжения происходящего, граничащее с помешательством. Хотелось содрать с себя кожу, потому что Юу чувствовал себя неимоверно грязным и был уверен, что это ощущение останется с ним на всю жизнь, как бы часто и с какой яростью он ни тёр собственное тело мочалкой. Хотелось вывернуться наизнанку, лишь бы только избежать всего этого, лишь бы очиститься. Эта грязь, нечистота проникала сквозь кожу, просачивалась в мышцы, в кости, в самую глубину его тела. Было страшно. Было так страшно, как никогда до этого, и ничто не могло сравниться с этим чувством безраздельного ужаса и беспомощности, когда понимаешь, что что бы ты ни сделал — это бесполезно. Юу не знал, что предпринять дальше, он больше не хотел находиться здесь, хотел вернуться к ставшей уже привычной жизни. Пусть далеко не такой хорошей, какой она могла бы быть, но всё-таки жизни. Он вдруг вспомнил, что в ней было много вещей, ради которых стоило ждать новый день. Например, рассветы и закаты, как бы сопливо-поэтично это ни звучало. Например, неудобная и не очень тёплая, но всё-таки постель, а не холодный асфальт улиц. Не очень вкусная и не особенно сытная еда, но зато каждый день, утром, днём и вечером. И главное, ещё был Алма — человек, заставляющий его ненавидеть свою жизнь чуть меньше, заставляющий его почти улыбаться и о-очень редко, но смеяться. Кто-то, кто ждал, когда Юу проснётся, когда обратит на него внимание, радующийся, когда можно было просто побыть рядом. Сердце Канды забилось, словно сумасшедшее, и грудь сдавило обручем незнакомое до этого момента чувство. Было больно и тяжело, дыхание, и так давно сбившееся, теперь вырывалось из горла сдавленными короткими хрипами. Теперь, когда возможность всё потерять была предоставлена, он вдруг перестал понимать, почему так стремился к этому. Почему хотел уйти, когда вокруг было столько всего, ради чего стоило остаться.       Сожаление.       Тем, что он чувствовал помимо страха и отвращения, было сильнейшее сожаление об упущенных и отвергнутых им же самим возможностях и времени. Стон, доносящийся снизу всё это время, стал громче, послышалось рычание и повизгивание, будто голодной своре диких собак показали кусок свежего мяса, до которого нельзя было дотянуться. Что-то защекотало кожу рук, и Канда замер, широко распахнув глаза. Ощущение не проходило, и ему было просто необходимо увидеть руки, убедиться, что с ними всё в порядке, но в то же время он предчувствовал, знал, что его глазам предстанет что-то ужасающее. Тело сотрясала сильная дрожь, и, собравшись с силами, мальчик всё же решился и поднял руки перед собой, потому что альтернативный вариант казался ещё хуже.       Сердце, стучавшее так быстро, что от этого боль не только растекалась по грудной клетке, но и плавно начинала переходить на левое плечо, остановилось. На несколько секунд Канда перестал дышать. Ужас, животный ужас и паника, слепая и всепоглощающая, обрушились на него, сминая последние барьеры рассудка, стирая все границы реальности, захватывая и проглатывая, растворяя в себе и безумии. Какое-то время он бездумно пялился на медленно темнеющую кожу, на то, как что-то копошилось под ней, словно множество маленьких змей или насекомых, порождая своими движениями это назойливое ощущение неприятного зуда и щекотки. Канда всхлипнул. Никогда до этого он не плакал, предпочитая контролировать эмоции, зная, что, раз показав слабость, только усугубит своё положение, буквально нарисовав на своей спине прицел для тех, кто считает себя сильнее. Но здесь… здесь и сейчас он не знал ничего, кроме всеобъемлющего ужаса. Если до этого момента он был уверен, что достиг самого пика страха, который только мог быть достигнут человеком, то он определённо был дураком. Потому что в эту секунду перед Кандой открылась простая истина: страх (ужас и паника) беспределен. Пальцы правой руки сами собой вцепились в кожу левой, короткие обломанные ногти вонзились с достаточной силой, чтобы пошла кровь. Он собирался собственноручно содрать с себя кожу, если потребуется, только бы избавиться от того, что гнездилось под ней.       Юу всхлипнул ещё раз, и этот тихий звук громоподобным эхом раскатился в темноте, оглушая и заставляя потерять ориентацию в пространстве. По щекам ручьём потекли горячие слёзы, на которые мальчик не обратил никакого внимания, занятый лишь одной целью: содрать-содрать-содрать и стряхнуть это с себя, чем бы оно ни было. Его тело вдруг потянуло вниз, и свободное парение сменилось стремительным падением прямиком в распростёртые объятия ждущих мучений, туда, где его хотели, где его жаждали. Он даже не сразу понял, что что-то в его ситуации изменилось, не заметил свиста в ушах и взметнувшихся волос, судорожно расцарапывая собственную плоть в кровавое месиво, а когда понял, было уже поздно.       «Нет!» — единственное слово, которое сумело пробиться сквозь туман паники в голове, но сознание уцепилось за него, как за соломинку.       Нет-нет-нет, он не хотел падать, не хотел туда!       Пожалуйста, только не туда!       Канда поднял голову и увидел над собой удаляющийся силуэт, который так и не смог отчётливо рассмотреть до этого. Но сейчас, когда быстро гаснущий поток света оказался гораздо выше, вычерчивая больше деталей незнакомого образа, мальчику показалось, что он увидел распростёртые в воздухе крылья.       Птица?       Ангел?       Он не хотел падать, не хотел становиться ещё одним из этих существ, отторгал саму мысль, как тело отторгает яд. Юу моргнул и протянул разодранную руку вверх то ли в молчаливой мольбе, то ли в обречённом прощании — он не знал и сам.       — Юу, — снова раздался неживой голос в его голове, перекрыв торжествующий победу рёв, поднимающийся снизу, — ты хочешь жить?       Теперь этот вопрос казался глупым, и каким-то образом Канда умудрился выдавить ответ. Хотел ли он жить? Хотел ли?!       — Да!       Крылья вдруг оказались прямо перед ним, перья коснулись лица, а кончиков пальцев вытянутой руки — что-то холодное и металлическое. Голоса под ним задохнулись в крике отчаяния, и падение остановилось. В голове гудело, в горле пересохло, под кожей больше ничего не ползало, и страх медленно уступал место спокойной уверенности и холодной решимости сражаться до последнего.       — Я буду твоей Чистой Силой, — сказал голос, и ничего не понявший из этого Канда, по-прежнему не видя ничего, кроме перьев, молча кивнул, крепче сжимая металлический предмет у себя в руке. — Проснись, Юу.       Всё вокруг потонуло в ослепляющей вспышке света, и Канда открыл глаза.