Границы Реальности

      Оно было там. Действительно было там, между ними, только откуда оно взялось?! Маленькое расстояние, всего лишь шаг, может, даже меньше, но оно как-то втиснулось, как-то появилось именно в этом месте.       Теперь Канда стоял лицом к лицу к нему, к этому нечто, к этой Сущности, он смотрел туда, где должны были находиться глаза. Как там назвал её Мелкий?       «Акума».       Но страха не было.       Перед ним стояла фигура: бесполая, слишком высокая, слишком прямая, с острыми плечами, как будто нарисованная, ненастоящая. Человекоподобная, но не человеческая. У неё были руки и ноги, голова и торс, но люди такими не бывали, такими вытянутыми и непропорциональными. Словно кто-то неумело изобразил тень, которая по какой-то странной причине ожила.       Лицо как таковое отсутствовало, но вся она была будто соткана из чёрного непроглядного дыма, клубящегося внутри, и Канда, присмотревшись, различил очертания десятков лиц, кружащих во мраке её облика, показываясь то глазами, пустыми и безжизненными, как у мёртвых рыб, то носами, то щеками или подбородками. Они плавали в этом тумане и сами состояли из него, переплетаясь и проходя друг через друга, скользя, находясь в постоянном движении, то поднимались к «поверхности», то снова ныряли в самую глубину. Мужчины и женщины, дети, старики, подростки — они все были там, и на всех одинаковое застывшее выражение муки и ужаса. Раскрытые в беззвучном крике рты, искривлённые агонией губы и выпученные от дикого страха глаза, в которых не сохранилось ни искорки жизни.       «Наверное, котёл, в котором варятся души грешников в Аду, выглядит примерно так же», — вдруг пришла в голову японца мысль.       У самого Акума глаз не было, даже малейшего намёка на них — совершенно ничего, но его окружал ужасающий запах застарелой ненависти и глухой ярости. И поверх всего — голод, низменный и острый, яркий, словно вспышка света в кромешной темноте, он сжигал демона изнутри так давно и постоянно, что сама тварь уже много времени назад стала его воплощением.       Скорее даже, теперь это и был сам голод, обретший некое подобие физической оболочки, голод по чужой боли и страданиям.       Голод.       Ненависть. Запредельная, всеобъемлющая, всеразрушающая ненависть.       Злоба, боль и смерть.       Канда смотрел на Акума не более мгновения, хотя ему самому так не показалось.       Лица перед ним кричали. Их не было слышно, но он знал, что они вопили так, будто их резали прямо сейчас, медленно, понемногу, но постоянно.       Что-то зашелестело, и ему удалось разобрать. Одно слово, которое слышал до этого и вот теперь снова.       Сожру…       Сущность подняла руку так быстро, что Юу почти не успел заметить движения, занявшего, наверное, меньше мгновения: вот только что она просто стояла рядом, и вот её рука (или то, что только имело схожую форму), уже торчала из его груди.       Её вторая рука тоже начала подниматься: следующей целью должен был стать Уолкер.       Канда разжал ладонь и толкнул Шпенделя. Аллен, не ожидавший подвоха и толком не понимающий происходящего, не удержав равновесия, упал прямиком в воду. Не на то подобие тропы, по которой они шли, а немного в сторону, в эту самую чёртову трясину. И чёрная вода тут же жадно сомкнулась над его светлой макушкой.       Юу дёрнул уголком губ, усмехаясь. Сущность стояла перед ним, и её рука входила в его грудную клетку и выходила наружу где-то между лопаток.       Крови не было.       Раны и дыры в груди тоже не было.       Только боль. Она сжала лёгкие с такой силой и так стремительно, что закружилась голова. Хотелось кричать, но из горла не вырвалось ни одного звука. Ноги подкосились, и Канда, впервые в жизни, рухнул на колени. Перед этой тварью.       Сожру…       Юу готов был рассмеяться ей в лицо. Если бы смог. Но это было вне его возможностей. Он чувствовал, как что-то поднимается из его груди вверх, что-то вязкое и холодное. Он попытался вдохнуть, но ничего не вышло. Перед глазами стремительно темнело, все силы пропали, исчезли, словно их и не было.       «Это… конец?» — мысль была нечёткой, туманной, ускользающей.       «Юу, давай умрём вместе…» — голос из прошлого снова позвал его. Как и когда-то давно, с улыбкой на губах, протягивая руку в его сторону.       Акума смотрел на поверженного человека. У монстра не было глаз, а у японца мутилось в голове, но он знал, что тот смотрел на него сверху вниз. Ждал, как ждёт последнего вдоха победитель.       Сожруууу…       Голоса внутри выли, и хотя их не было слышно, но они выли именно это, — Канда был более чем уверен. Как стая шакалов. Нет, не так. Как рой чёртовой мошкары, звенящей в воздухе.       Он почти улыбнулся. Почти, потому что было больше похоже на широкий оскал хищника.       Поверженного, но пока не побеждённого.       Ещё ничего не было кончено.       «Юу, давай умрём вместе…»       — Под… давишься.       На этом Канда закончился. Сквозь сжатые зубы хлынула вода.       Он стоял на коленях, отказываясь закрывать глаза под наливающейся тяжестью век. Он умирал. Он захлёбывался, пребывая на суше, потому что его лёгкие заполнило водой.       Гнилой.       Холодной.       Могильной водой, словно с самого дна проклятого болота.       И всё вокруг было одной гигантской могилой.       Юу умирал, ничего не слыша.       В распахнутых глазах постепенно угасал свет жизни, но по-прежнему не гасла стальная воля. Она тлела в его зрачках, отступала в тень, но всё ещё была там. Он не упал, не рухнул под тяжестью сухой длани Старухи с Косой, которая на этот раз подобралась к нему как никогда близко. Она уже положила свою костлявую кисть на его плечо, словно собираясь сказать: «Давай, приятель, я покажу тебе другую дорогу, которую ты должен пройти».       Ей осталось только закрыть ему глаза.       Но Юу всё так же смотрел. Его воля готова была потягаться и с этой Дамой в балахоне, хоть он и знал, что умирает. Что он уже…       Канда упрямо скалился, и по его подбородку стекала вода. *

***

      Аллену оставалось только смотреть. Чужое тело наклонилось, свободная рука, правая, опустилась, и уставшие за день пальцы с силой дёрнули грязный мокрый подол длинной юбки, срывая ткань с выставившей из воды сучья коряги. Затем спина разогнулась, вторая рука, удерживающая корзинку, полную… чего-то, утёрла пот со лба и отбросила чёлку, заправив выбившиеся пряди волос за ухо. Правая нога оттолкнулась и не без труда высвободилась из цепкой хватки болота.       Переместилась вперёд. Опустилась. Провалилась в расползающуюся почву. Очередь левой ноги.       Так продолжалось уже какое-то время. Уолкеру же оставалась роль всего лишь наблюдателя.       Он помнил не всё, память возвращалась урывками, от самого начала, будто он просматривал киноплёнку, отмотанную на самый старт. То замедляясь, то, наоборот, прокручиваясь слишком быстро, события его жизни мелькали где-то перед внутренним взором. Иногда это было больше похоже на отголосок, будто он смотрел на экран телевизора сквозь неплотную ткань, накинутую на голову и спадающую на лицо. Иногда, реже, воспоминания вспыхивали подобно огоньку зажигалки в тёмной комнате.       Аллен вспомнил, кем был и как им стал, хотя в самом начале имя было единственным, что он знал о себе. И только потом всё это началось. Он вспоминал, вспоминал, собственная жизнь разматывалась перед глазами, не вызывая ни чувств, ни эмоций. Он просто смотрел. Нет, он просто узнавал то, что когда-то было, просто видел и понимал, что да, точно, как он мог забыть?       И пусть англичанин помнил ещё не всё, этот факт не мешал ему осознавать и анализировать происходящее теперь.       Аллен обнаружил это практически сразу: он был не в себе. Нет, буквально, находился не в своём теле. Его сознание каким-то образом очутилось в чужой голове. Но не так, как это бывает в кино, вовсе нет — ему досталась роль зрителя. Он не слышал чужих мыслей так же, как чужое тело не слышало его. Он не мог пошевелиться, не мог даже заставить человека моргнуть или дрогнуть — совершенно ничего. Он не видел того, чего не видели чужие глаза, и не знал о том, что ускользало от чужого слуха.       Это была девушка. Без имени, без лица. Для него. У неё были уставшие руки и гудящие от напряжения ноги. Были исцарапанные чем-то кисти и тонкие красивые пальцы, а ещё длинный и тяжёлый подол платья, который норовил зацепиться за всё, что хоть немного, но выдавалось вперёд.       Незнакомка шла по болоту, шагала уверенно, словно знала здесь каждый камень. Находила тропу там, где, казалось, не было ничего, кроме чёрной воды. Сквозь поднимающийся от земли туман тускло светило закатное солнце, и от того идти становилось всё тяжелее — видимость снижалась, а голодных кровососущих насекомых становилось всё больше.       Где она была, что там делала и куда направлялась сейчас, Аллен не знал. Он мог только ждать и вспоминать своё прошлое. Постепенно оно обретало большую яркость, расцветало красками, звуками, будто кто-то медленно, но верно прибавлял громкость.       Его не покидала уверенность, что в воспоминаниях, которые скоро появятся и займут положенное им место, крылось нечто очень важное, жизненно необходимое, что-то, что ему предстояло сделать, но Аллен никак не мог вспомнить, что именно. И время… оно утекало сквозь пальцы, торопило его, скользя впереди, опережая буквально на пару шагов.       Дождись.       Почему-то, двигаясь по ледяной нетвёрдой земле чужими ногами, Аллен думал именно это слово. Он просил кого-то, но сам не знал, кого и зачем. Просто думал, прокручивал в голове раз за разом, круг за кругом.       Дождись.       Это было важно.       Туман впереди немного расступился, и на фоне общей серости проявились очертания старого, давно уже мёртвого дерева. По какой причине оно всё ещё стояло, не рухнув в воду? Не особенно широкий ствол поднимался вверх едва ли на метр и гигантской рогаткой расходился в разные стороны. Ни одной другой ветки на нём не было, разве что на самом верху, словно диковинное украшение, выделялось ещё несколько разветвлений. Наверное, это был какой-то знак, что-то вроде ориентира, потому что девушка, едва взглянув, тут же выровняла направление, по которому двигалась. Сил будто прибавилось, и она зашагала вперёд чуть быстрее. Уголки губ дрогнули, приподнимаясь в улыбке, — старое гнилое дерево приободрило её.       Аллен думал, что ей не следовало туда идти. Он не знал почему, но с каждым новым шагом происходящее всё больше ему не нравилось. Словно девушка совершала ошибку, даже не подозревая об этом.       Ошибку. Совсем как…       …прямая спина и расправленные плечи. Он уходил, не выслушав и ничего не сказав, высоко подняв голову, хотя стоял на самой грани. Так близко к своей кончине, но по-прежнему не принимая ничьей помощи. Не прося её. Длинные волосы, собранные в хвост, раскачивались в такт его шагам: влево, вправо, влево, вправо… Он делал ошибку, страшную, но не знал об этом. Или не хотел знать…       Это уже было. Воспоминание, как выстрел. Затмило собой всё, ослепив, как вспышка фотоаппарата в темноте, прорвалось, подобно пуле, прямиком в сознание. Аллен не мог кричать — здесь у него не было ни голоса, ни даже голосовых связок, — но разум его содрогнулся, словно тело, исторгающее из себя вопль. Вот оно, то самое, нестерпимо важное, настолько необходимое, что образ, который Уолкер не смог даже до конца разобрать, расплывающийся подобно обрывкам тумана под лучами восходящего солнца, сделал само воспоминание болезненным.       Это был ключ ко всему происходящему. Это была ось, и всё вращалось вокруг. То, от чего можно было оттолкнуться.       Пока Аллен приходил в себя, девушка наконец добрела до своего ориентира. Вблизи дерево оказалось больше, чем можно было предположить. У его корней образовалась кочка из достаточно твёрдой земли. Она не расползалась под весом незнакомки, и та ненадолго остановилась. Неизвестная опустила корзинку рядом с собой — Аллен успел увидеть торчащие из неё пучки трав — и, наклонившись, стащила с левой ноги башмак из сыромятной кожи. Затем, перевернув, вылила из него скопившуюся за время ходьбы воду, выковыряла пальцем несколько комков грязи и натянула обратно. Проделав то же самое и со вторым башмаком, подхватила корзинку за соломенную ручку и выпрямилась, уперев правую руку в тёмный ствол, на ощупь оказавшийся и вовсе даже не сухим, а, наоборот, довольно склизким. Выгнувшись, девушка расправила плечи и потянулась, несколько позвонков громко хрустнули в болотной тишине.       Хрусть.       Хрусть.       Хрусть.       …светлое на тёмном — красивый контраст. Пусть резковат и несколько груб, но было в нём что-то такое, что притягивало взгляд. Бледная кожа на тёмной — длинные красивые пальцы с аккуратными полукружьями ногтей, сжимающие гладкую поверхность руля. В этом чудились какая-то даже небрежная нежность и аккуратность, может, лёгкость, но одного взгляда хватало, чтобы понять: эти руки созданы для другого, для чего-то, что удержать было гораздо сложнее. В этих руках таилась сила.       Новая вспышка — новое воспоминание. Ослепляющее, яркое, чёткое, словно намеренно очерченное по контуру чьей-то уверенной кистью. Аллен попытался ухватиться за появившуюся ниточку в безотчётной надежде, что она размотает клубок его памяти в понятную линию, но та ускользнула, оставив после себя лишь образ, подобный старой, потерявшей чёткость фотографии. И как Уолкер ни старался уцепиться за него, уловить и разобрать суть, подгоняя тем самым собственную память, попытки оставались безуспешными.       Он отвлёкся ненадолго, когда девушка, в теле которой он находился, нерешительно остановилась. Она уже миновала дерево-рогатку, оставив его позади, шагах в пятнадцати. В её груди колыхнулось чувство, похожее одновременно и на волнение, и на удивление.       Где-то впереди, не так близко, чтобы можно было разглядеть в деталях, но и не так далеко, чтобы не увидеть совсем, сквозь туман темнела неровная полоса кустарника — болото заканчивалось. Самая опасная часть пути была уже пройдена, осталось совсем недалеко. Тропка под ногами стала немного шире и поднялась над поверхностью воды, почва наконец уплотнилась, и идти стало гораздо легче. Как бы то ни было, безопасная дорожка по-прежнему оставалась узкой лентой, раскатанной через топь, и даже самый небольшой шаг в сторону всё ещё мог стоить жизни. Никаких обходных путей, только движение назад или вперёд.       Между Алленом, незнакомкой и линией кустарника, выступая из тумана, прямо на тропе кто-то стоял. Безликий силуэт, тёмный, ничем не освещённый, размазанный сумерками почти скрывшегося за горизонтом солнца.       Кто?       Зачем?       Девушка сделала вдох, пытаясь заставить себя хоть немного успокоиться, но её сердце отчаянно билось о грудную клетку. Она шагнула вперёд. Аллен насторожился. Ему не хотелось идти туда, приближаться к месту, от которого веяло опасностью, и экзорцист не выдержал:       — Стой! Стой же!       Но тело всё так же шагало, переступая с одной ноги на другую, не слыша, не чувствуя и не понимая.       Фигура впереди не шелохнулась.       …он сидел, не двигаясь. Расслабленный — почему-то это было хорошо заметно. Совершенно беззащитный, и это было неправильным. Он не дышал, и его сильные пальцы, призванные держать оружие, направлять саму смерть, сейчас были такими безвольными. Это коробило, это было неверным. Над ним, безбожно уязвимым, нависала тень. Тёмный силуэт, фигурой похожий на человека, но лишённый всего человеческого, склонился, желая опутать и забрать. Поглотить. Сожрать.       Красиво и страшно. Так страшно, что ноги подкашивались, но так красиво, что нельзя было оторвать глаз. Только бежать вперёд, сломя голову, навстречу…       Снова вспышка, ослепляющая на несколько мгновений. Будь у Аллена тело, его бы трясло крупной дрожью — настолько было паршиво. Вместе с видениями прошлого на него обрушились и чувства. Страх и надежда, восхищение и ужас — всё смешивалось тугим комком, непонятным, неразборчивым. Уолкер терялся в этом смешении, и воспринимать происходящее становилось всё сложнее. Теперь оно ускользало от него, расплывалось, но он пытался заставить себя справиться с наваждением, снова увидеть всё достаточно чётко. Аллен знал: то, что он оказался сейчас здесь, не было случайностью. В событиях, разворачивающихся перед ним, было что-то важное, что-то, что ему было необходимо увидеть, и, раз так, Уолкер собирался приложить все усилия, чтобы не упустить ни малейшей детали.       К тому моменту, как англичанин немного пришёл в себя, девушка проделала уже почти весь путь, разделявший её и фигуру, замершую в ожидании. Теперь незнакомка, чьими глазами он смотрел, была спокойна, в ней тлело чувство слабой радости, удовлетворения, может быть. Из-за сократившегося расстояния очертания силуэта, напугавшего её до этого, прояснились: это была ещё одна девушка, одетая по-простому, в холщовое платье. Она стояла, сложив руки перед собой, из-под светлого чепчика спадали соломенные кольца волос. На её губах играла слабая улыбка.       — Абби! — Аллен почувствовал, как не его губы разомкнулись, а язык пришёл в движение, и услышал, впервые, голос.       — Здравствуй, Мэб, — откликнулась вторая. Она говорила тихо и спокойно, но в стоящей на болоте тишине её слова было слышно довольно хорошо.       Мэб — видимо, так звали ту, в чьё тело Уолкер попал, — улыбнулась ещё шире. Она радовалась тому, что видела. Чувство лёгкого удивления никуда не исчезло — судя по всему, для неё стало сюрпризом встретить здесь знакомую.       Аллен напрягся, его одолевали нервозность и беспокойство.       — Что ты здесь делаешь, Абби? Матушка заволновалась? — Мэб подошла ближе, почти вплотную, и протянула свою корзинку собеседнице. — Пожалуйста, подержи немного. Руки устали.       Девушка помедлила пару секунд, но затем, продолжая так же довольно скромно улыбаться, подняла руки и перехватила чужую ношу. У неё было несколько странное выражение лица, так казалось Аллену. Неподвижное, похожее на маску: уголки губ замерли в одном и том же приподнятом положении вежливого участия. Не было ни ямочек на щеках, ни чуть прищуренных глаз, и потому создавалось впечатление, что улыбку пририсовал неумелый художник. Взгляд у Абби был тёмным и холодным, и Уолкер заволновался ещё больше. Не стоило тут стоять, даже подходить. Он попытался крикнуть, попытался подчинить себе чужое тело, поделиться своими чувствами, сделать хоть что-то, но ничего не произошло. Его словно и не было здесь.       В воздухе повисла пауза. Никто не двигался.       — Абби, — Мэб будто и впрямь почувствовала что-то, лёгкий укол беспокойства, — что-то случилось?       Снова пауза. Небольшая, но тем не менее хорошо заметная сейчас.       — Всё хорошо.       Блондинка перевела взгляд чуть в сторону и выше, теперь рассматривая что-то за спиной сестры. Уголки её губ опустились, улыбка исчезла. Аллен вдруг понял, что сейчас должно случиться нечто ужасное. Он закричал, забился, пытаясь предупредить, остановить происходящее…       Волнение и непонимание, захлестнувшие Мэб, решили её судьбу.       «Не отворачивайся!!!» — взвыл Уолкер.       Девушка, желая узнать, что заставило Абби измениться в лице, осторожно, дабы не потерять равновесия, повернулась, бросая взгляд через плечо.       Туман. Серое полотно.       Еле виднеющийся силуэт дерева-рогатки.       «НЕТ!!!» — Аллен кричал, но оставался нем.       Удар был не таким уж и сильным, но достаточно ощутимым. Всё покачнулось, слилось в одну смазанную линию. Мэб, а вместе с ней и Аллен, вскрикнула, раскидывая руки в стороны, заваливаясь в бок и изо всех сил пытаясь удержать равновесие. Сердце на мгновение замерло в оглушающей тишине. Секунда растянулась и в то же время пронеслась слишком быстро.       Ту-дум.       Руки встретили перед собой преграду — тонкую плёнку из ряски и мусора, державшегося на плаву. Она поддалась так непередаваемо легко, так невероятно просто, лопнула, словно радужный мыльный пузырь, и за ней была лишь холодная вода. Она расступилась в стороны мгновенно, и Мэб упала туда.       Страх, волна дикого страха вмиг затопила её. Совершенное непонимание того, что произошло. Она дёрнулась вверх, и каким-то непостижимым образом ей удалось ухватиться рукой за что-то достаточно твёрдое, подтянуться и вынырнуть. Мэб судорожно вдохнула, отплёвываясь, — в рот попали тина и ряска. Тем, за что девушка уцепилась, оказался выступающий над водой корень какого-то дерева, чей ствол, наверное, уже давно сгнил и рухнул, оставив лишь то, что крылось под землёй и водой. Рядом лежала плетёная корзинка и выпавшие из неё пучки трав. Мэб подняла голову, её рот неприятно скривился в приступе едва контролируемой паники. Голова и рука, которой она держалась, были ещё над поверхностью, но ноги, она это чувствовала, уже схватила безжалостная трясина. Пройдёт совсем немного времени, и ненасытное гнилое чрево земли утянет её на самый низ.       — Абби! — голос срывался. Она задыхалась, звуки выходили нечёткими, но она старалась, правда старалась. Было страшно, Мэб совсем ничего не понимала. — Абби, пожалуйста! Помоги мне, Абби!       Девушка не шелохнулась. Её лицо осталось бесстрастным, она смотрела сверху вниз, без насмешки, без торжества, без какой-либо эмоции вообще. И если Мэб ещё надеялась, то Аллен уже знал.       Всё же она двинулась — огляделась и, отойдя на несколько шагов в сторону, вернулась с какой-то длинной палкой в руках. Встав напротив тонущей девушки, Абби перехватила палку удобнее и выставила её вперёд. Мэб с чувством безграничной благодарности потянула вторую руку, пытаясь высвободить её, чтобы ухватиться за свободный конец. Ей было тяжело — платье дополнительным весом тащило вниз. Она дёрнулась чуть сильнее и…       Конец палки упёрся ей в плечо, с силой толкая в болото.       Она не понимала. Не верила. И не хотела ни понимать, ни верить. Просто не могла осознать, как такое могло быть?       Как. Такое. Могло. Быть?!       — Абби… — теперь её голос был тих. Это был скорее шёпот, обиженный, полный растерянности. Дрожащий и срывающийся. — Абби?       — Ты оступилась в темноте, Мэб, — блондинка по-прежнему была спокойна, лишь давление на палку усилилось. Щепки, те, что ещё не успели сгнить окончательно, проткнули ткань платья и вонзились в плечо, но девушка пока держалась. — Ты оступилась и упала. И утонула.       Она всё ещё не могла поверить в то, что происходящее было реальностью. Её сердце стучало, душа и всё внутри противились такому повороту. Она собиралась жить, она вовсе и не думала о смерти, да ещё и такой.       — Пожалуйста, — Мэб выдохнула это, хотя у неё оставалось так мало сил. Трясина тянула вниз, и девушке было тяжело пошевелить ногами и даже рукой, уровень холодной воды поднимался всё выше от ключиц к шее и уже подходил к подбородку, — пожалуйста, Абби…       — Так будет лучше для всех, Мэб. Поверь, так будет лучше, — теперь убийца говорила с придыханием, налегая на палку всем своим весом. Это стоило ей определённых физических усилий, но уверенности в подобном поступке было достаточно.       Наконец, плечо тонущей прострелила боль, она вскрикнула, чувствуя, как кожа расходится под острыми щепками. Волна обжигающего жара прокатилась по руке — Аллен понял, что конец палки попал куда-то в нерв, — и пальцы сами собой разжались. Рука погрузилась в воду, а тело, подчиняясь давлению, ушло назад — теперь до корневища было не дотянуться.       — Почему, Абби?! — из глаз Мэб потекли слёзы. Ей было страшно, ужасно страшно, она старалась, но не могла ничего придумать, совсем ничего не понимала, она просто не успевала! — Ради всего святого, почему?! Абби выпрямилась, опираясь на орудие своего низкого, подлого поступка, словно усталый путник о посох, поправила рукой выбившиеся из-под чепчика волосы:       — Это Питер. Мы любим друг друга, но ты мешаешь. Если ты останешься, никто не будет счастливым.       В этот самый момент понимание, ужасная правда, нелепая сейчас, не достойная стать хоть сколько-нибудь серьёзной причиной для её смерти, обрушилась на плечи Мэб. Она, будучи не в силах заставить себя оставаться неподвижной, дёрнулась всем телом, отчаянно взмахнула руками, словно переломанными крыльями. Но болото, будто того и ждало, лишь ещё больше раззявило свою беззубую пасть, затягивая быстрее, ещё более неотвратимо. Мэб запрокинула голову, судорожно ловя воздух ртом, чувствуя, как в уши начинает заливаться вода.       — Умоляю! Умоляю! — Она пыталась докричаться, она надеялась, верила, что не всё ещё потеряно. Она сделает что угодно, только бы спастись! — Пожалуйста, я уйду, Абби! Помоги!       Аллен чувствовал, что сходит с ума. Он метался, рвался, кричал, но всё было бесполезно. Он переживал на себе каждую эмоцию и ощущение, что испытывала девушка, в которой имел несчастье оказаться, и сам тонул в ужасе. Уолкер видел, как Абби, откинув палку в сторону, просто развернулась и стала уходить. Молча и с тем же неестественным спокойствием, что сопровождало все её движения, словно кто-то натянул на себя костюм из чужой кожи.       — Абби!!!       Кромка воды коснулась висков и забралась на подбородок.       — Абби!!!       Нижняя губа. В рот попали первые холодные капли.       — М… — вода затекла в горло, и девушка изо всех сил вытянула шею. — М-ма…       Уголки глаз защипало.       Мэб моргнула. Её ноги и руки рванулись, в последний раз приподнимая тело над водой. Трясина разошлась, пуская по своей поверхности рябь.       — МАМА!!!       Она закричала. Так громко и так страшно, всем своим существом, всей душой.       И вода поглотила их.       Мэб, и Аллен вместе с ней, билась изо всех сил в бесконечных попытках вынырнуть наружу, но с каждым разом, с каждым лишним движением она лишь больше и больше проваливалась вниз. Её ногам было холодно, и холод поднимался всё выше, обхватывая колени, затем бёдра, живот, грудь. Он поднимался, и, казалось, ему не было предела. Вокруг было темно, сплошная тьма, ничто. Несчастная не могла ни за что ухватиться, и как бы ни старалась, как бы ни билась, — её ничего не держало.       И она вдруг поняла, просто поняла.       Никто её не услышит.       Никто не придёт и не поможет.       Не спасёт.       Не узнает.       Она была одна. Она тонула, и её лёгкие, её грудь, её горло — всё горело огнём.       Одиночество.       Безнадёжность.       Бессилие.       Эти чувства рвали на части, полосовали изнутри, ведь такого просто не могло быть!       Она не могла ни о чём думать. Жизнь не проносилась перед глазами, в голове набатом билась только одна мысль:       «Пожалуйста! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйста!!!»       Она не знала, что именно «пожалуйста», она ничего не знала, её просто сжирала трясина, бездонное, ледяное, ненасытное чудовище, и она ничего не могла сделать. Она не хотела умирать, она не могла умереть, но она умирала.       Сердце, лишённое кислорода, билось как бешеное, так быстро и так сильно. Ужас, затопивший её, не мог найти выхода, он наполнил её до самых краёв и, может быть, даже больше, но, чёрт возьми, как же безумно она хотела жить!       Сознание Аллена мутилось, он не был уверен, от того ли, что Мэб теряла своё из-за недостатка кислорода, от ужаса ли, дикого, животного ужаса, переполнявшего их обоих, или же по той причине, что для него тоже всё заканчивалось?       Он смутно ощущал, как она всё ещё продолжала бороться, как яростно она билась за свою жизнь, хотя и была обречена.       Что-то в нём, в Уолкере, словно щёлкнуло. Воспоминание, наверное, последнее, вспыхнуло так сильно и ярко, так неожиданно, и Аллен всем своим существом потянулся к нему.       Он вспомнил…       … тёмные глаза, в тот момент закрытые. Брови, которые так часто сходились у переносицы, длинные, слипшиеся от влаги ресницы. Бледное расслабленное лицо, обрамлённое тёмными волосами, мокрыми и тяжёлыми, липнущими к коже. Губы с синюшным оттенком от холода, от нехватки воздуха, прохладные и мягкие. Он знал, потому что прижимался к ним своими губами, пытаясь вдохнуть в это тело жизнь. Раз за разом, раз за разом, неустанно, ругаясь и грозя, что лично убьёт его, если тот не придёт в себя. А потом линия рта дрогнула, искривившись. Грудная клетка приподнялась, пытаясь самостоятельно вдохнуть, тело содрогнулось в кашле. Уолкер же вдруг почувствовал себя таким счастливым. Он радовался, как ребёнок. Когда первый кашель утих и стало понятно, что теперь эта жизнь вне опасности, хоть в сознание спасённый пока не пришёл, Аллен на радостях наклонился ещё раз. Он, широко улыбаясь и тяжело дыша, обхватил ладонями его лицо, внимательно вглядываясь и убеждаясь, что теперь всё будет хорошо. Ни о чём не думая, он, переполненный чувством облегчения, прижался губами к чужим ещё раз, всего на какое-то мгновение, в детском целомудренном, но почему-то таком счастливом поцелуе. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем выживший пришёл в себя и открыл глаза. Закашлялся снова, с трудом перевернулся. И Аллен пытался поддержать его, пока парня тошнило гнилой водой…       Эта вспышка оказалась последней. Оказалась словно каким-то негласным стартом: наконец воспоминания, все, проявились одно за другим, выстроились в цепочку. Как Уолкер ходил за сухой одеждой, как они ругались, как потом спустились на первый этаж, как тьма, так похожая на эту, сомкнулась вокруг них. Как они шли по болоту, точно такому же, и один вёл другого. И то, что случилось потом.       Всё сложилось. Одно в одно, событие в событие, и цепь замкнулась.       Киноплёнка памяти закончилась, и реальность расцвела во всей своей красе.       Мэб умирала. Она так безумно рвалась к жизни, к спасению, не в силах смириться, не в силах просто отпустить себя, позволить себе уйти. И в какой-то момент, когда чувства, одолевавшие её, взяли верх, столкнулись и закружились подобно разрушительному торнадо, уничтожая саму её суть, её душу и личность, Аллен вдруг почувствовал, успел уловить, как разум её треснул — как хрупкое стекло идёт сначала одной крупной трещиной, а затем рассыпается на мелкие острые осколки.       Перед тем, как окончательно угаснуть, девушка открыла рот, выдыхая свою последнюю волю. Вода тут же хлынула в горло подобно щупальцам какого-то монстра. Мэб глотала, словно намеревалась спастись, испив саму трясину. Вода потекла через нос, живот разболелся.       «Прокляты!»       Сердце в конце концов сдалось, грудь и левую руку пронзило острой болью. Тело замерло.       «Будьте все вы прокляты!»       Она всё ещё медленно опускалась вниз, глаза остались открытыми, будто в них по-прежнему жила надежда увидеть свет.       «Предатели!»       Сознание утопленницы потухло. Аллен остался один, но и он терял нить реальности. Может, он тоже умирал вслед за несчастной, может, просто уходил. Может быть, всё вокруг померкло для него — трудно было сказать точно, ничего не видя в окружающей темноте. А может, постепенно мерк он сам.       Теперь он знал, зачем оказался здесь, почему прошёл через это. Уолкеру нужно было возвращаться обратно. К тому важному, что он должен был сделать. Всё закончилось. Смерть наступила, открыв свои врата для новой истории, показав новую дорогу, определив будущие судьбы.       Что-то тёплое коснулось руки.       Неожиданно обжигающее, чертовски тёплое схватило, с силой сжало и дёрнуло куда-то.       Может быть, Аллен не был в этом уверен, но может быть, он наконец закрыл глаза, готовый встретить то важное-важное, что так долго пытался вспомнить. Смешно, конечно, потому что — а с каких это пор?       «Когда ты успел стать таким важным?       А, Канда?»