Когда-нибудь услышишь

       Кирилл никогда особо не праздновал свой день рождения, как и многие другие праздники. Во-первых, ему было просто не с кем. Во-вторых, и желания особого тоже не было. Сейчас есть Артем, а желания — все еще нет. И Кир не знал, с чем это связано. Конечно, Артем каждый год вытворял что-то неожиданное и приятное: на 27 лет они поехали в Германию, где провели совершенно безумную неделю, о которой даже вспоминать неприлично; на 28 — закрылись дома, полностью отключились от внешнего мира и выпали из реальной жизни дней на пять, устроив себе кино и книго-марафон по Гарри Поттеру (на самом деле они просто давно не проводили друг с другом целые дни, занятые работой, а желание перечитать и пересмотреть сагу стало хорошим предлогом); в прошлом году всю ночь сидели на крыше, много говорили о жизни и ещё больше пили. В этот раз Артем попросил взять на работе неделю отпуска и оставалось только гадать, что он задумал.        Так или иначе, но сегодня самый обычный день, самое обычное утро, в которое не хочется вылезать из теплых объятий Артема, скидывать с себя удобно устроившегося Комка и тащиться на работу. Ну ладно, не тащиться — свою работу Кирилл искренне любит. Но валяться в кровати все равно лучше.        То, что сегодня никак не отмечать не получится, становится ясно еще в музее. Его сразу встречают с шариками, тортом, на котором глазурью выведены пугающие «30», а Кирилл не понимает, когда успел докатиться до жизни такой. Не так он в те же двадцать пять представлял свой следующий юбилей: воображения хватало максимум на поздравительное сообщение от Лекса и одинокую пьянку в компании дешевого алкоголя.        А сейчас — вы только посмотрите: он на работе, причем, самой приличной, какую можно представить, в окружении коллег, которые искренне поздравляют, целуют в щеки и крепко обнимают. И ни от кого: ни от уже седой и испещренной морщинами бабушки-гида, ни от молодого парня-охранника нет и капли презрения или неприязни. Хотя каждый здесь знает про отношения с Артемом.        Кирилл теряется — он действительно теряется, не знает, что делать со всей этой теплотой, неловко улыбается и что-то неуверенно отвечает. Он привык быть в центре внимания, да, но на сцене, не в обычной жизни.        От Кирилла ничего и не требуют, только улыбаются на его запинающиеся благодарности и протягивают черную коробочку, обвязанную золотой лентой.        Кир с каким-то замиранием сердца развязывает бант, чуть приподнимает край крышки, не торопится снимать ее полностью. Хочется растянуть это сладкое неведение на подольше. Но столпившиеся вокруг коллеги смотрят заинтересованно, перешептываются, ждут реакции. Любопытство оказывается сильнее.        Внутри блокнот с обложкой в виде «Звездной ночи» и сразу видно, что дорогая шариковая ручка. А вместе с любовью Кирилла к эстетичным блокнотам и писанию именно в них, а не на компьютере, как Артем, подарок становится едва ли не идеальным.        — Это… Вау… Серьезно, спасибо большое. У меня как раз заканчивается, — Кирилл не знает, как выразить всю благодарность ко вроде бы чужим людям, но принимающим его и удивительно точно знающим несколько специфичные вкусы.        — Рады, что нравится, — отвечает директриса — Вера Павловна, — Надеемся, ты напишешь еще немало своих песен в этом блокноте. Но только в нерабочее время! — она поднимает палец и смотрит на Кира так серьезно, словно отчитывая его, затем тут же улыбается, поправляет очки и приобнимает: — Раз у нас ещё есть время до первой группы, приглашаю всех пить чай с тортом.        И Кирилл действительно чувствует себя на своем месте, как бы странно это ни звучало. Он работает в музее, рассказывает детям и подросткам про художников, делает все, чтобы те полюбили искусство и хотели узнать о нем больше, а сейчас пьет чай в окружении коллег вместе с вкусным бисквитным тортом, делится историей о том, как они с Артемом потеряли Комка и искали его битый час, а тот просто забрался на шкаф на кухне и заснул. И неизвестно, что в этом удивительнее — место работы, искренняя любовь к ней или возможность спокойно говорить об Артеме как парне, а не просто соседе, и не бояться осуждения.        Удивительна вся нынешняя жизнь. Но не то, чтобы Кирилл собирался жаловаться, совсем напротив.

***

       Как бы Кир не любил свою работу, вечером он поспешно прощается со всеми и убегает домой. Ему только желают хорошо провести отпуск и обнимают на прощание. Кирилл отвечает на все прикосновения спокойно, словно это не он еще пять лет назад вздрагивал от каждого.        Дома происходит нечто странное. Возле двери стоят два собранных рюкзака, Артем шумит в комнате, а из легких почему-то резко выбивает весь воздух.        Артем решил уехать? Бросить?        — О, ты пришел? — Артем выглядывает из комнаты, улыбается тепло. — Не раздевайся, скоро поедем уже.        — Куда?        — Арендовал базу отдыха возле озера. Предлагаю провести там неделю и отдохнуть ото всех.        Кирилл выдыхает напряжение. Как вообще в голову могли прийти такие мысли?        — Думал уже, достал тебя и ты собрался к бабушке, — высказывает он свои страхи, пряча их за глупым юмором.        Артем смотрит серьезно, чуть склонив голову, и сдвигает брови.        — Ты знаешь, я не уеду. У тебя была возможность отвязаться от меня четыре года назад, сейчас поздно.        — Ни одного шанса? — Кирилл подходит ближе, смотрит на Артема из-под полуприкрытых глаз сверху вниз. И да, картинка получается очень красивая.        — Ни одного, — Артем кивает, резко покраснев, и продолжает запихивать в рюкзак одежду. — Кстати, Комок едет с нами, но только на твоих руках.        — Мой ребенок.        — Наш ребенок! — тут же возмущается Артем.        — Вообще-то, я о тебе.        — Да пошел ты, — Артем стукает кулаком его в бедро и краснеет еще сильнее.        — Ну раз хочешь, пойду погуляю.        Но Кира останавливают крепкой хваткой за ремень.        — Стоять.        — У-у-у, какая грозная Ромашка. Боюсь. У тебя даже шипов нет, чтобы угрожать.        — С тобой отрастил.        И Кирилл не может не признать — отрастил. Стал куда смелее и решительнее за эти четыре года, научился отстаивать свое мнение, да и вообще быть собой, а не тем правильным, скучным и забитым мальчиком. Таким, с выбритым виском, на котором не скрываясь висел слуховой аппарат, с сережкой-гвоздиком, татуировками на руках и ключицах, он Киру нравился больше. Не из-за радикальной смены стиля — хотя Артему шло, глупо скрывать, а из-за принятия себя и разрешения наконец делать то, что хочется.        — Давай отлавливай Комка и поедем. Такси скоро будет, — нарушает тишину Артем, а Кирилл промаргивается и отмирает.        — Ты решил разориться и на базе, и на такси, и на чем еще, что я пока не знаю?        — Сегодня твой юбилей, — Артем совершенно спокойно пожимает плечами, смотря снизу вверх. — И у меня много планов на эту неделю.        — О которых ты потом напишешь в своих рассказах?        — Обязательно. Ты меня вдохновляешь, — Кирилл помогает Артему подняться, за что получает легкий поцелуй в щеку. — Но вперед, не успеем все.        И Киру хочется спросить: что именно все, но одним только суровым взглядом его заставляют идти и ловить Комка. И получать новые царапины.

***

       В такси Кир прикрывает глаза буквально на секунду, положив голову на плечо Артема, и покрепче прижав к себе дергающуюся переноску, а открывает их, когда водитель уже остановился. Видимо, ночами все же нужно спать, а не заниматься подработкой…        — Выспался? — Артем улыбается и достает из кошелька нужную сумму. Кир краем глаз замечает, что она довольно крупная. Нет, подработки все же нужны. Вместо ответа зевает, выходит из автомобиля, ставя переноску на землю, и потягивается. Ничего, у них неделя отпуска. Успеет отдохнуть.        Еще на входе в базу Кирилл отмечает, как тут красиво. Он всегда был падок не только на клубы, но и на такие тихие, уютные места. Где шумят листвой деревья, за ними виднеется голубое озеро с еще наверняка холодной водой, птицы поют и вообще хорошо. Спокойно.        — Слышишь? — спрашивает он у Артема, приобнимая его и целуя в шею. Тот глаза закрывает и улыбается так довольно, счастливо.        — Слышу. Благодаря тебе.        — Ой, ну правда что ли. Кто боролся, переживал операции, настройку…        — А кто мотивировал? — Артем подмигивает, поднимает рюкзаки и движется в сторону домика администрации.        Кир старается не отставать, но, честное слово, нести переноску с ненавидящим переноски Комком сложнее, чем три рюкзака. Интересно, сюда вообще можно животных? Судя по тому, что девушка-администратор не говорит ничего на протяжное мяуканье — можно.        Артем вполне уверено разбирается с бронированием, узнает про аренду лодок, мангал, ближайший магазин, кивает на предупреждение о том, что здесь живет сторожевая собака и «котику стоит быть осторожнее».        — Это вашей собаке стоит быть осторожнее, — улыбается Артем, а Кир давит смешок. Да, они уже не раз гуляли с Комком по улице, не раз встречали псов разных размеров, которых прогонял настолько же злой, насколько маленький комок шерсти.        Словно в подтверждение переноска дергается пару раз на полу и агрессивно шипит. Кир садится на кресло, ставит ее себе на колени и чуть приоткрывает.        — Ну и что мы устроили? — он пытается погладить Комка, тот в ответ несильно, но чувствительно кусает. За что тут же получает по носу. — Ты на кого пасть раззеваешь? Совсем совесть потерял?        Комок извиняюще мяукает, но переноску все равно закрывают.        Администратор проводит их к нужному домику, показывает короткий выход к реке, хотя «вода еще холодная, кто будет плавать?» Кир с хитрой улыбкой смотрит на Артема, старательно отводящего взгляд, — они будут, без вариантов.        Сам домик выглядит просто, без изысков: уже застеленная двуспальная кровать, деревянный стол в углу, пара стульев, шкаф и тумбочка, мини-холодильник. Ничего лишнего. Но почему-то все равно уютно. Может, дело в мягком ковре на полу, картине с пейзажем на стене, может, в общем стиле классического деревянного дома, из которого ничего не выбивается. Так или иначе, Кириллу тут нравится.        — Посуда в тумбочке, отопление есть, удобства все в домике, — девушка приоткрывает дверь в ванную комнату. И только сейчас поджимает губу и как-то неловко поправляет воротник белой рубашки. — А кровать одна…        — Нас все устраивает, — тут же отвечает Артем и совершенно игнорирует оценивающий взгляд.        Ромашка давно выросла. Артем действительно в какой-то момент, Кир пропустил, в какой именно, перестал тушеваться, оправдываться и научился говорить об их отношениях спокойно. Без страха. И да, Кирилл считает это своим личным достижением.        — Наконец-то мы вдвоем, — немного устало выдыхает Артем, подходит близко-близко, за руки берет и смотрит так, что у Кира дыхание на секунду перехватывает. Не может — не хочет — больше ждать, первым приникает, целует в ухо, кусает едва чувствительно. Артем тихо возмущается, пальцами в белые волосы зарывается. А Кира ведет.        Слишком давно они не были вместе, занятые работой, домом, слишком соскучились друг по другу.        Переноска снова дергается и шипит.        — Все же втроем, — поправляет Кирилл Артема и наконец-то выпускает Комка на свободу. Тот весь взъерошенный, недовольный, от прикосновений уворачивается и вообще обиженный. Комок озирается по сторонам, пытается понять, куда и зачем его привезли. Вряд ли понимает, но видит кровать и сразу запрыгивает на нее, устраивается удобно, свернувшись клубочком. Кирилл с Артемом синхронно умиленно выдыхают.        — И какие у тебя были планы, что мы могли их не успеть?        — На самом деле я просто хотел быстрее уехать из города и начать отдыхать, — Артем чуть пожимает плечами, улыбается рассеяно. — А так планы стандартные: спать, есть, пить, снова спать…        — Дай угадаю, — Кир стучит пальцем по губе и смотрит так хитро, — второе «спать» означает «заниматься сексом»?        И да, некоторые вещи не меняются со временем: Артем привычно краснеет, опускает взгляд и усиленно начинает разбирать рюкзаки. А Кирилл только сам поднимает брови, когда в одежду оказываются спрятаны бутылки с дорогим вином.        — База, такси, винишко… — начинает перечислять он, — сколько работать придется?        Много, это понятно. Непонятно, почему Артем решил так тратиться.        — Кир, давай хотя бы на неделю не думать об этом? Ты в последние месяцы то на работе, то на подработке. Зачем? Хватает же всего и на все.        Кирилл понимает, что пока не готов говорить об этом. Поэтому расставляет бутылки в холодильник, раскладывает одежду в шкаф. Разумеется, у него не получается скрыться.        — Так, в чем дело?        Кир думает, в какую шутку можно перевести разговор на этот раз, но Артем не оставляет шанса. Он сам подходит, забирает футболку, которую Кирилл усиленно мнет в руках, и тянет обоих на кровать. Смотрит внимательно, даже слишком внимательно.        — Все хорошо?        — Просто, — Кир облизывает губы и разглядывает ковер. Совершенно стандартный красный ковер с непонятными узорами. — Я, наверное, в первые в жизни думаю о будущем. Что нас ждет там, дальше.        — У нас есть накопления на непредвиденные ситуации, если ты об этом.        — Нет. О том, а что нам делать потом. Как жить, — Кирилл своими рассуждениями пугает сам себя: он никогда не думал о зыбком будущем, жил одним днем. А сейчас — строит какие-то планы. С Артемом многое изменилось. — И понял, что хочу кое-чего.        — Состариться вместе?        — Это даже не обсуждается, — Кир смотрит на Артема, следит за непониманием на его лице. И наконец признается: — Я бы хотел переехать с тобой. В Европу. Не в ближайший год, конечно, и вряд ли даже два… Но, может, твой тридцатник отметим уже в… Выбирай страну?        Артем молчит, чуть нахмурившись и закусив губу. Кир сгребает в кулак простынь.        — Это будет долго, сложно и страшно. И тяжело.        — Это будет не тяжело, Артемка, — усмехается Кирилл, — это будет пиздец как тяжело. Но, знаешь, я жить хочу нормально. Ты в курсе моего желания открыть какой-нибудь центр поддержки для ЛГБТ, а здесь?.. Безнадежно. Да и много всего другого тоже безнадежно.        — Ты уверен?        — Да. Ты мне веришь?        — Конечно.        — Тогда обещаю, мы свалим отсюда туда, куда ты только хочешь. Заведем еще одного — или не одного — кота, ты будешь спокойно публиковать свои гейские рассказики и получать за это деньги, я… Не знаю, что-нибудь придумаю, пока мало идей. Но все будет, обещаю, — Кирилл выдохся полностью за свою такую короткую речь, торопясь высказать как можно больше, и сейчас закрывает глаза, переводит дыхание, пытаясь успокоиться. Отчего-то не получается.        Стоит Артему подушечками пальцев провести по его щеке, поцеловать так легко, незаметно даже — как получается.        — И ради этого не щадишь себя подработками?        — Да.        — Какой же… — Артем резко останавливается, а Кирилл приоткрывает глаза, словно изучает его и без того выученную наизусть привычку закусывать губу.        — Ебанутый?        — Надежный, как скала, за которой чувствуешь себя полностью в безопасности. И да, немного придурошный. В хорошем смысле!        — Был бы действительно в хорошем смысле, то не рыдал бы три с половиной года у психотерапевта, — Кир слегка усмехается, но его тут же тянут вниз, укладывают голову на острые коленки, зарываются пальцами в белые волосы, массируют слегка. Приятно.        — Ты бы знал, как я горжусь тобой за то, что теперь все в прошлом. За то, что ты справился.        Артем не уточняет — что именно «все». Кирилл и так знает. Кошмары, от которых дыхание буквально останавливалось, фантомные касания по всему телу, слишком яркие картины воспоминаний, крики по ночам… Когда началась психотерапия, стало в разы сложнее. Прошлое оживало, буквально разрезало кровавыми пятнами уже привычную жизнь. Да, Кир понимает, если кость срослась неправильно, ее нужно сломать заново. Но он не ожидал, что это будет настолько больно.        — А кто меня после каждого сеанса встречал как заботливая мамочка? Ради кого вообще решился?        В ответ — теплая улыбка.        Какое-то время они лежат так. Артем продолжает перебирать волосы, Кир просто растекается по кровати от того, насколько ему приятно. Комок спит рядом.        — Пойдем на улицу? Уже стемнело.        Двигаться лениво. Но Артем слегка тянет за волосы — не больно совсем, лишь просит приоткрыть глаза. И продолжает:        — Возьмем вино, пойдем к реке. Посидим на свежем воздухе под звездами.        И так смотрит, так просит, что у Кирилла нет ни одного шанса отказаться.        На улице действительно приятно. Еще самое начало лета и температура не слишком высокая, а ветер чуть прохладный, обдувает голые руки, путает волосы и Кир тут же собирает их в хвост.        Звезды здесь, далеко за городом, действительно видно. И это потрясающе настолько, что сердце щемит от красоты невероятной. Сложно отвести взгляд от неба. А Кир и не хочет отводить, но все же послушно идет за Артемом к берегу.        Они разуваются, закатывают джинсы. Вода практически ледяная. Кирилл видит, как Артем вздрагивает, норовит вытащить ноги из воды, пусть и передумывает в последний момент.        Вино пьют из горла, передают бутылку друг другу и Кир находит в этом какой-то своеобразный поцелуй.        Голову кружит не алкоголь — осознание где, с кем и как проходит тридцатилетней юбилей.        В совершенно потрясающем месте, попивая совершенно потрясающее вино и в обнимку со совершенно потрясающим парнем, которого Кир любит. Любит и даже не боится своей любви. Сказал бы об этом кто пять лет назад — не поверил. А сейчас доверяет безмерно, позволяет все, что Артем только попросит. И, конечно, тот никогда не просит ничего сверх меры. Просто быть рядом, быть собой.        Бутылка давно опустела, валяется где-то рядом. Они оба трезвы, но идти в домик за новой лень, так что лежат близко-близко, целуются лениво.        Кир смотрит то на звезды, то на Артема и, правда, не может сказать, что — или кто — красивее. Артем весь такой зацелованный, расслабленный, поддатливый. Позволяет губами проводить по выбритому виску, целовать прямо в имплант, шептать пьяный от переполняющего счастья бред на ухо, руками скользить по телу, под одежду.        — Пошли в домик, — просит Артем, по шее гладит, пальцами в волосы зарывается, распускает хвост, тянет слегка, а Кирилл и не понимает, когда бояться этого перестал. И осталось ли вообще хоть что-то, чего он боится в их отношениях.        — Зачем? — Кир почти мурлычет, издевается слегка.        — Ты знаешь.        — Артемка, я мысли читать не умею. Хочешь чего — скажи.        — Кого.        — М?        — Не чего — кого, — Артем вырывается резко, поднимается с земли на нетвердые ноги. Кирилл едва успевает поймать и снова укладывает на берег — удивительно теплый.        — И кого же хочет Ромашка?        — А догадаться вообще никак нельзя? — Артем зло шипит, бедрами трется о чужие. И Киру самому хочется бросить все, но любовь к издевкам сильнее.        — Своего милого порноактера?        — В дом, — Артем почти приказывает, но Кир прижимает его к земле, целует в шею.        — Ну и зачем? За четыре года мы еще ни разу, слышишь, ни разу не занимались сексом на природе. Ужасное упущение, не считаешь?        — Не считаю.        — А жаль. Планирую исправить его.        — Может, не надо?        — Ну, а как иначе, Ромашка? — Кир целует россыпь ромашек на ключицах, проводит кончиками пальцев по каждой. Артем, кажется, дышать перестает. Но все равно напряжен слишком сильно. — Ты боишься? Чего?        Разумеется, Кирилл как никто другой знает — «нет» означает «нет». И никогда, ни за что он не станет заставлять, принуждать. Но за столько лет совместной жизни Кир научился понимать, когда Артем и хотел бы что-то попробовать, но внутренние приличия и прошлая правильность не дают.        — Вдруг, кто-то увидит?        — Ромашка, ты сам узнавал, мы здесь одни. Администраторы уехали — в их домике света нет. Разве только сторожевой пес спалит, но с ним Комок разберется. Я же не в магазине предлагаю или туалете клуба.        Артем краснеет еще сильнее, прячет лицо в сгибе шеи Кирилла.        — Ненормальный.        — Не удивил, — отвечает и кусает за мочку, играет языком с сережкой.        — Ладно-ладно, сдаюсь, — бурчит Артем и чуть остраняется, чтобы посмотреть прямо в глаза. У самого зрачки широкие, взгляд расфокусирован и звезды видно. Красиво.        — С каждом разом убеждать тебя на извращения все проще и проще.        — Ты на меня плохо влияешь!        Кирилл только фыркает в ответ на жалобы и тянет с Артема футболку. Тот сразу ежится, плечами ведет.        — Холодно?        — Не тебя же на земле разложили.        И ладно, наверное Артем прав. Разумеется, это никакой не аргумент идти в теплый дом, потому что быстрым движением Кир переворачивает их так, чтобы замерзшая Ромашка лежала на нем.        — Лучше?        — Сам заболеешь.        — Я слишком горячий, — и целует-кусает-дразнит поддатливые губы, пальцами забирается везде, гладит, стоны срывает. А Артем — эта невинейшая Ромашка — льнет, ближе прижимается, прогибается, в поцелуй отдается отчаянно. Так, что никакой выдержки и не хватает.        Каким-то образом Кирилл умудряется успевать смотреть, запоминать растрепанные волосы, щеки покрасневшие, глаза такие шальные-шальные, о большем просящие, почти умоляющие.        Артем его имя шепчет, в шею утыкается, бедрами проезжается по чужим. И Кир не садист, нет, он сам уже изнывает.        Джинсы расстегивает, стягивает чуть, обхватывает их обоих пальцами и движется быстро, хаотично, без капли чего-то, похожего на ритм. Плевать на него, плевать на все, мир сужается до размеров одного человека, до одного имени, стучащего в голове.        Артем кусает в шею и на секунду боль — приятная боль — отрезвляет. Но только на несчастную секунду, дальше все снова размывается, разламывается.        Обоих подбрасывает на траве, звезды мельтешат перед закрытыми, зажмуренными крепко глазами. Кир неловко ловит губами чужие, целует уже не страстно — нежно, в любви признается практически. И отвечают ему таким же признанием.        Во всем теле такая тяжесть, что встать кажется чем-то нереальным. Но ветер становится сильнее, земля под спиной холодит разгоряченную кожу.        — А вот теперь можно и в дом, — Кир лениво гладит Артема по волосам. Тот что-то бормочет и головой машет.        — Не. Полежать.        — Мне ко второй, мам?        — Это самое неэротичное, что можно сказать сразу после оргазма, — но как бы там ни было, Артем смеется сам, целует в след от укуса. Поднимается и помогает встать Киру.        Они забирают футболку, бутылку и, пошатываясь, возвращаются в дом.        — Комок, твою ж кошачью мать! — не выдерживает Кирилл, врываясь в комнату. Комок смотрит на него и продолжает держать в зубах кусок обоев. И совершенно равнодушно принимается драть новый. — Нет-нет-нет, это не наш дом! Ты что вообще творишь?        В ответ протяжное мяуканье.        — Причем, дома ты таким не страдаешь, — напоминает Артем, присаживаясь рядом с Комком на корточки и забирая кусок обоев.        — У нас слишком роскошные обои, чтобы их есть. И что делать?        — Попросить завтра клей? Может, получится сделать вид, что так и было.        — Или просто передвинем сюда тумбочку и закроем все следы.        — Лучше клей.        После того, как Комка отвлекли любимой мышкой и тот забился в угол, пища ей, парни открывают новую бутылку вина и удобно устраиваются на кровати.        — Здесь теплее, признай, — не унимается Артем.        — Тебе понравилось, признай, — не унимается Кирилл, за что получает в бок. — У-у-у, домашнее насилие! Я этого так не оставлю!        Разумеется, не оставляет. Сдвигает недопитую бутылку на тумбочке чуть в сторону и тут же принимается щекотать, царапать ребра. Какая-то минута и Артем задыхается от смеха.        Они смеются, щекочат друг друга, успевая целоваться и снимать остатки одежды. В сторону летят футболка, джинсы. На белье они задерживаются — буквально на секунду. Конечно, все только ради того, чтобы для щекотки было больше места и ничего не мешалось.        В какой-то момент Кирилл находит себя под Артемом, с руками, закинутыми вверх и крепко прижатыми к кровати.        — Все хорошо? Я могу?..        Кир кивает. Артем — может. Единственный, кто может тянуть за волосы, кусать, крепко держать руки и не давать ими пошевелить, прикасаться к старым шрамам. С ним не страшно.        Как может быть страшно с человеком, который с упорством раз за разом выводит из кошмаров в реальную жизнь?        Поэтому Кирилл позволяет все. И ни разу за четыре года еще не приходилось жалеть. Кир знает — не придется и дальше.        — Я долго думал, что тебе подарить, — шепчет Артем, одновременно с этим прикусывая ключицы.        — И решил крышесносный секс? — Кириллу хочется тоже что-то делать. Гладить, обводить татуировки, прикасаться так, чтобы Артема подбрасывало на кровати. Но разрешают только лежать. Мало-мало-мало.        — И его тоже. А вообще — хотел дать деньги, чтобы ты купил новую гитару, потому что сам я в них не разбираюсь. Но после того, как ты поделился сегодняшними планами… Наверное, будет лучше оставить их на переезд? — Артем смотрит прямо в глаза, а Кир немного подвисает, залипает на высветленную прядь, упавшую на лицо. Почти тянется заправить ее обратно за ухо, но в последний момент останавливает себя. — Что думаешь?        — Думаю, что хочу тебя. Мы можем решить эти чрезвычайно важные вопросы потом?        — Фу, Кирилл, все мысли только об одном, — Артем возмущается почти искренне, руки держит одной ладонью уже совсем слабо — вырваться легко, пальцами другой ведет по лицу, губы приоткрывает, по ним скользит. А Кир поддается, запястья целует и даже вспомнить не может, кому ещё он позволял так много. Не может, потому что никому и не позволял.        — Ну простите, сложно думать о чем-то другом.        — Меня в такой ситуации заставлял на билеты отвечать! — Артем жалуется, а Кирилл глаза с ресницами дрожащими прикрывает. В кулак простынь сжимает. Было дело, да. — Я же не прошу перечислить аккорды последней песни.        В таком состоянии не то, что аккорды — саму песню вспомнить невозможно.        — Один-один. Хотя я сегодня все же уломал на секс на природе. Один-два.        — Еще вся ночь впереди. Сравняем.        — Тяжеловато будет без рук. Отпустишь? — Кир на пробу вырывается слабо, но его тут же перехватывают двумя ладонями. Держат.        — Ты способный, справишься. Надо было веревку взять. Хотя есть ремень…        — Не подготовился? Кошмар, как ты только планировал…        Кирилла затыкают поцелуем. Руки ведут наверх, к подголовнику, и Кир послушно цепляется за него, сжимает пальцами деревянную балку.        — Хороший мальчик, — Артем шепчет прямо в шею, дыханием горячим опаляет.        — Десять из десяти?        — Сто из десяти.        И Кирилла ведет от этой совершенно странной — совершенно в их духе — похвалы. Ведет, когда Артем носом проводит по щеке, целует прямо в скулу, волосы растрепанные с лица убирает, другой рукой по ребрам слегка-слегка проходится. Ведет от кружащей голову нежности.        Не к месту вспоминается, что никогда он и не любил нежность, предпочитая быстро, сильно, резко, почти грубо. Не запоминая имен и лиц случайных любовников. С Артемом все не так. С ним самому хочется быть нежным, томить и томиться.        Лежать, не шевелясь, невыносимо, пусть и приятно. И Кирилл не выдерживает, тянется — проводит языком прямо по щеке, чувствует, как вздрагивает Артем.        — Я же говорил, ты способный. И без рук справишься.        — Так у тебя больше шансов обойти меня. Но все равно мало.        — Уверен? — Артем улыбается хитро и красиво. Да он весь красивый. Особенно сейчас — растрепанный, раскрасневшийся, то и дело облизывающий губы, на которые Кир откровенно залипает. Держать руки за головой становится все сложнее. Хочется перевернуть обоих, вжать в себя и в постель, ласкать до иступленных стонов, до тихих выкриков собственного имени, почти сорванного голоса. Но на малейшую попытку Артем смотрит укоризненно — и это держит сильнее любой веревки.        — Уверен, — отвечает Кирилл и в следующую же секунду понимает: не уверен. Артем медленно, излишне медленно скользит руками по телу, щекочет слегка, на бедрах останавливается. Наклоняется за поцелуем и одновременно с этим ноги разводит.        Артем удивляет — за четыре года-то научился. Пальцами по шрамам — каждый обводит, касается почти невесомо. Кирилла подбрасывает на кровати, выламывает, разбивает на осколки, когда их не целуют — вылизывают практически. Языком по грубой, шершавой коже. Прямо по контуру абстрактной татуировки.        — Что ж ты творишь, — сквозь зубы шепчет, за балку цепляется отчаянно, словно за последнее спасение в кружащемся мире.        — Все в порядке? Кир? — Артем зовет мягко, по лбу взмокшему проводит. — Ответь мне.        А Кирилл не может ответить, слов не осталось. Только имя одно-единственное шепчет. Артем губами лица касается, даже не целует, так, порхает неуловимо.        — Все, — Кир задыхается, но выдавливает из себя фразу. Ему нужно, необходимо сказать это. — Теперь во снах будут не чужие руки, а твой язык.        — Поделишься достижением с психотерапевтом? — Артем почти мурлычет. Лежит рядом, по груди гладит невинно, словно не он минуту назад бедра вылизывал старательно.        — Два-два, — признает Кирилл, за поцелуем тянется лениво. По скуле проводит, но руку настойчиво обратно к подголовнику убирают. Сжимают за запястье.        — Тебя связать, чтобы соблазна не было? Или будешь хорошим мальчиком?        — Хороший мальчик там, — Кир мотает головой в сторону грызущего мышку Комка. Тот сразу поднимает голову и мяучит. — Ну, или не очень хороший.        Артем тихо смеется, обнимает крепко.        Они оба возбуждены до предела, но почему-то лежать так, вместе, совершенно лениво прижимаясь друг к другу, хочется больше, чем продолжать. Кирилл буквально тает в этой нежности, в легких прикосновениях-поцелуях.        — Отдохнул? Я продолжаю?        Кир непонимающе хмурится и чуть склоняется голову.        — Ну, ты уже в возрасте, тридцать лет, как-никак. Боюсь, без перерыва сердце не выдержит.        Кирилл почти рычит. Пытается вырваться, перевернуть обоих, но руки крепко сжимают. И пусть на самом деле не так уж и крепко, а Артем смотрит внимательно, словно ловит любое напряжение во взгляде, — Киру самому хочется довести эту странную игру до конца. Потому он только тянется, кусает воздух рядом с ухом и откидывается на кровати, позволяя.        Артем ухмыляется, садится на бедра Кирилла, трется об него едва, руками по татуировке на груди — фениксу, из пепла и огня возрождающемуся — скользит. И ниже. А Кир пытается глаза держать открытыми, смотреть. Красиво же.        Красиво, когда Артем сам прогибается, голову запрокидывает, губу кусает, едва пальцы себе за спину уводит. Красиво, когда волосы растрепанные, глаза зажмуренные крепко, грудь, неровно поднимающаяся. Красиво, когда стонет тихо, дышит рвано.        Голову кружит.        — Можно? — Кирилл спрашивает неуверенно, руками дергает. Хочет помочь, поддержать худощавые бедра, отвлечь выцеловыванием ромашек на ключицах, чтобы не резко, не больно. В ответ — отчаянное мотание головой и запинающийся приказ:        — Р… Руки.        Артем даже не двигается, подрагивает слегка, выдыхает медленно, неровно. Глаза закрываются сами собой, но Кир не позволяет. Не может не смотреть. Даже если ад существует и он будет гореть там за мужеложство — не пожалеет ни секунды.        — Красивый, — шепчет, а Артем стонет сдавлено и ложится, прижимается всем телом к чужому, губы находит — целует мягко, нежно. Весь в поцелуй отдается.        — Кто бы говорил, — Артем отвлекается на секунду, улыбается светло и совершенно невинно. — Ты себя вообще видел?        Фраза тонет, обрывается, едва Кир бедра медленно вверх вскидывает. Они не торопятся — зачем, когда впереди вся жизнь? Лучше вот так ласкать друг друга, топить в нежности, от которой дыхание сбивается еще быстрее, сердце заполошно стучит, а перед глазами остается только лицо напротив и взгляд, говорящий больше любых слов.        Зачем трахаться, когда можно заниматься любовью?        Кирилл не понимает, почему он все еще держит в руках подголовник кровати, а не Артема. Почему не оглаживает, не царапает, не касается. Только целует-кусает-вылизывает ухо, несмотря на имплант. Знает: тому ничего не будет, а Артем уже не контролирует себя полностью.        Сам хватает Кира за руку, тянет ее вниз, на постель, пальцы дрожащие переплетает. Сам сбивается с этого излишне медленного ритма, но теперь Кирилл не позволяет сорваться с него окончательно. Сам кричит, за ключицу кусает, когда выламывает, разбивает.        И Кир не какой-то там супергерой или человек с железной выдержкой — его уносит следом от собственного имени, так произнесенного.        Он задыхается в поцелуй, больше не сдерживается и пальцами по позвоночнику проходится, лопатки царапает, вжимает в себя еще крепче. А Вселенная перед зажмуренными глазами взрывается.        Артем первым в себя приходит, убирает упавшие на лицо взмокшие волосы, по скулам пальцем скользит. Кир только отдышаться пытается, в потолок размытым взглядом смотрит и не видит его.        Слишком хорошо.        Комок влажным носом в бок тычется, мяучит, но сил повернуть голову нет.        Слишком до дрожи.        Артем вытирает их салфетками, встать собирается, но Кирилл не отпускает, держит двумя руками жадно.        Слишком хочется касаться.        — И кто кого? — спрашивает хрипло, в шею носом утыкается и вдыхает запах такой родной.        — Ничья.        Они лежат, переплетенные, неразлучные, долго. Кир не следит за временем — зачем? Зато следит, как пульс Артема успокаивается, замедляется, целует в шею под подбородком.        — Руки не болят? — заботливый. Массирует слегка предплечья, запястья, кровь разгоняет.        — Руки хотят тебя.        — О нет, на третий заход я не готов.        — И кто из нас в возрасте?        — Ты, — Артем улыбается так обезоруживающе, тянется к тумбочке за вином и пьет жадно. Делится им с Кириллом.        — Теплое.        — В холодильнике стоит еще. И мороженое есть!        Артем зачем-то натягивает на себя джинсы — не факт, что свои — достает мороженое вишневое, кажется, новую бутылку, Комку корм досыпает. А Кир наблюдает лениво, попивая вино. Двигаться он больше не планирует.        — Как ты мороженое-то довез? Что за магия вне Хогвартса?        — А вот все тебе и расскажи, — Артем снова забирается на кровать, чем Кирилл пользуется и сгребает его в объятия. Касается везде: лицо, ключицы, грудь, руки, живот. И ему мало, ужасно мало! — Какой же ты тактильный, — смеется тепло. И Кир не может не согласиться — тактильный. Но только для одного человека.        Они снова пьют из горла, мороженое едят прямо из ведерка. Комок усилено пытается получить свою часть, но его отгоняют.        — Ты уже обоями поужинал, хватит.        Разумеется, Комок получает свою часть. Он довольно лижет мороженое с ложки Кирилла, пока тот занят поцелуями с Артемом. Успевает попробовать и из ведерка, но его замечают и прогоняют на пол. Ссылки хватает буквально на пару минут — до следующего поцелуя.        В конце концов наевшийся Комок устраивается в ногах, греясь. А Кирилл все же прижимает собой Артема к кровати, гладит-ласкает-терзает и коварно планирует третий заход, чтобы одними руками до края довести. И, судя по тому, как Артем льнет и подставляется под прикосновения, — не особо-то он и против.        Они засыпают, полностью вымотанные, не способные ни на одно движение, уже под утро. Кир обнимает Артема крепко, прижимается грудью к его спине, целует в шею. И не понимает, совершенно не понимает, чем заслужил такую идеальную жизнь, о которой даже мечтать не мог.        Но знает: ни за что не позволит себе лишиться ее.