Я буду здесь

Свинцовое небо щедро делится водой через дырищу в несколько этажей. Некогда процветающий магазин, ныне это пристанище для бездомных и грызунов. Своего рода, "удачное" место в сложившихся обстоятельствах. Лабораторная крыса и человек, у которого нет дома. Джеймс Бонд действительно не имеет постоянного жилища. Агенту с земли нельзя иметь что-то подобное. Любая его квартира приобретаются или арендуются под контролем МИ-6. От Скайфолла практически ничего не осталось после разрушительных событий. Кью морщится, размышляя о времени, необходимом медикам, чтобы добраться до них в условиях дорожных заторов. Ранение в грудь всегда представляет собой серьезную опасность. Опасная близость такого глупого и такого важного органа, как сердце, заставляет врачей нервничать особенно сильно. В таком состоянии можно совершить ошибку, прикрывшись после сухой записью к больничной карте о тяжелом состоянии больного. - Каковы шансы на выживание? - тихо спрашивает Кью, поскольку монотонный стук капель и тишина начинают раздражать. - Узнаешь. - Вероятность очень мала. Я знаю статистику. - Будешь много говорить, не дождешься скорой, - отвечает Бонд, стоя в нескольких шагах. Его пиджак разорван, а на костяшках рук видны кровоточащие ссадины. Кровь на пальцах - единственное яркое пятно в окружающей обстановке. Кью знает, кому она принадлежит. Он помнит, как Бонд, стиснув зубы, пытался остановить кровь, пока он был ослеплен болью в груди. Значительная кровопотеря существенно снижает шансы на выживание. Возможно, медикам не останется работы. - Не думаю, что это влияет. С чего ты взял? Только не говори, что где-то вычитал. Кью натянуто улыбается, продолжая изучать профиль своего агента. Бонд не смотрит на него, сосредоточившись на дороге, по которой должна прибыть скорая помощь. - Просто я сам тебя пристрелю. – говорит Бонд с неизменной сталью в голосе и уверенностью в своих словах. Кью, в сущности, не против. Если закрыть глаза, можно представить обычный офисный день, когда их связывает только наушник. Совместная погоня за целью, конечно, сближает. Но Кью предпочел бы их обычные пикировки по внутренней связи через континенты. Стоит ли говорить Бонду? Что рассердит его больше - предположение о непригодности Кью к полевой работе, или то, что он подставился под пули? Однажды в Бонда уже попали, когда он был вовлечен в рукопашную схватку. Повторение, конечно, прекрасно, но не когда речь идет о пулевых ранениях. Новое ранение может закрыть Бонду путь на Землю. Надолго, если не навсегда. А Бонд не умеет долго находиться в автономном режиме. Он человек действия. И чем разрушительнее, тем лучше. Бонд поворачивает голову, напрягаясь. Дыхание Кью прерывистое, рот полон крови. Сердце все еще бьется. Настойчиво и отчаянно. Машина скорой помощи прибывает вовремя. Правда, не факт, что сами врачи в темно-синей форме разделяют это мнение. Бонд зол, и это чувствуется особенно остро, когда дверь машины захлопывается, и они оказываются заперты внутри. Он приподнимает бровь, когда медбрат сообщает, что импровизированная повязка из скотча помогла выиграть время. От пронзительного визга сирены Кью хочется выть самому. Медики мечутся в тесном пространстве, задают вопросы, но не получают ответа. И не потому, что Кью не может говорить. Просто Бонд не дает ему открыть рот. Его голос - единственное, за что цепляется сознание. Спокойный, низкий и немного хриплый. Кью мельком видит лицо агента. Скулы покрыты пылью, на щеке размазанный след от крови. Бонд выглядит усталым, наверное, его собственные старые раны не в восторге от сегодняшней беготни. Над головой быстро мелькают лампы дневного света, длинные и узкие. Кью никогда не любил такие, режут глаза своим противоестественным голубоватым свечением. Хлопок двери, и Бонд остается в коридоре. Кью видит его лицо в круглом окошке с пластиковой вставкой за минуту до того, как наркоз окончательно вырубает сознание. Тощий, бледный координатор агента 007 не видит, как все четыре часа операции у дверей отделения хирургии стоит мужчина, почти не меняя своего положения. Прижимается плечом к прохладной зеленой стене, небрежно засунув руки в карманы. Несколько раз медсестры в розовых халатиках походят к нему, но натыкаются на голубые глаза с льдистой непроницаемой пленкой, и уходят, так и не сказав ничего. Это странно, обычно с женщинами ноль-ноль-семь более радушен. Но не сегодня. Не сейчас. Пока вспотевший врач не выйдет из операционной, стаскивая с головы чепец, и не скажет несколько слов, собираясь по стандартной форме успокоить ожидавшего… Родственника, друга, любовника? - Прошла успешно. Стабилен. При хороших показателях будет выписан в течение двух месяцев. Вялая улыбка тает на лице врача, когда он не замечает ни одной эмоции на лице Бонда. Ни беспокойства, ни радости, ни благодарности. Только безграничное, ледяное спокойствие, с которым мужчина, выглядевший не лучше сбитого машиной пса, кивает, разворачивается и выходит на улицу, придерживая дверь для пожилой пары. Кью не выдерживает в больничной палате месяц, про два даже думать не стоило. То, что физически сравниться с санитарами он не мог, а воспитание не позволяло угрожать приставленной к нему медсестре, не мешало выносить мозг окружающим в словесной форме. В некотором роде, это держит его в тонусе… Пару недель. Но когда в палату, легко ступая, входит Бонд в удивительно целом костюме и пальто в руках, Кью решает, что достаточно здоров для побега. У медсестры, семенящей за Бондом в попытках убедить его, что пациенту требуется отдых, смешно вытягиваются накрашенные губки, когда 007 швыряет сумку на кровать. Куртка, шарф, футболка и джинсы. Маленький запасной комплект, который Кью держал в нижнем ящике стола в МИ-6. Лечащий врач, призванный вразумить обоих, только чешет ручкой за ухом и делает несколько пометок в карте больного. И просит не затягивать со сменой повязки. Ветер ударяет в лицо неожиданно, забираясь под ворот и обжигая шею. Минуты две Кью стоит перед входом в госпиталь, разглядывая облысевшие деревья в сквере через дорогу. Потом, собравшись с силами, шагает вперед. Бонд идет рядом, соприкасаясь со своим координатором локтями, руки - в карманах пальто. Дождь, бросающий капли в лицо, совершенно не поднимает настроения. Кью знает, что не выдержит долгой прогулки. Но по рассеянности переходит на другую сторону от входа в метро и не разворачивается, когда замечает это. Бонд следует за ним, качая головой, и Кью не сообщает об ошибке, просчитывая, сколько времени придется добираться пешком до дома. Часа два? Или четыре, в его состоянии. На склоне у Кью подгибаются колени, но упасть в несущийся с верхних улиц поток не дают сильные руки, вцепившиеся одна в бедро, другая в запястье. Со стороны это кажется влюбленным порывом, когда мужчина притягивает к себе за пояс парнишку, закутанного в куртку с капюшоном. - Домой надо. – Шепчет Кью, с трудом размыкая посеревшие губы. Мысль о часе тряски в машине по пробкам заставляет поморщиться. - Уже бегу. - Бонд только хмыкает, буквально на буксире протаскивая его дворами несколько улиц к темному, ничем не примечательному подъезду. Попытки вспомнить адрес ни к чему не приводят, в мыслях бьется только одно – необходимость не потерять сознание. Упасть в глазах своего агента еще больше не хочется. Но мир редко бывает справедлив.

***

Когда Кью распахивает глаза, за окном царит абсолютная темнота, и Лондон погружен в тишину. Редкие автомобили едва нарушают покой, а шумные компании быстро исчезают вдали. Подземный бункер. В комнате нет ничего личного. Кью поднимается медленно и неуклюже, едва удерживаясь на ногах. Каждое движение требует огромных усилий, но он все же добирается до двери, осторожно переставляя ноги. Теплый паркет приглушает шаги, но Бонд все равно ловит его взгляд, когда Кью замирает посреди коридора. Белая пена покрывает подбородок Бонда – видимо, 007 решил привести себя в порядок. Он внимательно наблюдает, как Кью приближается. И когда тот шипит, ступая босыми ногами на холодную кафельную плитку, уголок его губ едва заметно дергается вверх. Кью знает, что у Бонда нет совести, но чтобы настолько… Или это личное? Взгляд невольно скользит по темно-розовым отметинам на груди и в районе плеча. В голове рождается дерзкая мысль, и Кью позволяет себе поддаться искушению. Опираясь рукой о раковину, он медленно подходит и касается пальцами затягивающихся ран от пуль на плече Бонда. Тот не вздрагивает, лишь прищуривается, изучая ледяными глазами лицо своего координатора. Кью сглатывает, не отрываясь от этого исследования. Найти в себе смелость взглянуть на собственные ранения он не может, но воображение рисует их достаточно ярко. В груди разливается тепло от пристального взгляда. – Надо сменить повязку. Кью наклоняет голову и видит, как на широких белых бинтах расплывается ленивое розовое пятно. Бонд направляется в гостиную, где плотные шторы задернуты, а в камине весело полыхает огонь. Кью ковыляет следом и неуверенно замирает, разрываясь между привычным креслом и диваном с пледом, пока Бонд не отодвигает его в сторону, приглашающе кивнув. На деревянном столике лежат бинты и широкий нож, от блеска которого хочется отстраниться. Бонд замечает его смятение, уголки его губ приподнимаются в безмолвной насмешке, но нож откладывается в сторону и забывается. Кью забирается на диван с ногами, скрещенными по-турецки, и сидит так прямо, что Бонд с трудом подавляет улыбку. Он начинает раскручивать слои влажных, пропахших лекарствами и больницей белых бинтов. Для этого ему приходится наклоняться почти вплотную, заводя руки за спину Кью, чтобы не испачкать густой субстанцией, пропитавшей бинты, все вокруг. Когда Бонд наклоняется в очередной раз, Кью вдыхает, привлекая его внимание. Руки по-прежнему за спиной, освобождают кожу от нового слоя бинтов. Бонд ничего не говорит, только дожидается, когда на щеках, вместо привычной за последние недели бледности, расцветает пускай и слабый, но румянец, и подается корпусом вперед. Поцелуй выходит странным. Зубами Бонд прикусывает нижнюю губу, языком вылизывает трещинки чувствительной кожи и почти сразу же отпускает. Но нескольких секунд чужого тепла Кью хватает, чтобы почувствовать, как тяжелеет в животе горячий ком. Он не двигается, только с присвистом выдыхает, и Бонд продолжает разматывать бинты. С каждым кругом он наклоняется ближе, опаляя дыханием плечи. Когда с этим покончено, Кью трясет, а Бонд лукаво улыбается, протирая грудь вокруг швов от крови. Разрыв небольшой, так что обращаться к врачам снова не требуется. Хотя те, наверняка, думают по-другому. – Не дрожи, – Бонд раскручивает в руках новый рулон бинта. – Я буду нежен. Кью это знает. Интуитивно. И снова Бонд рядом. Слишком близко. Его тело пышет жаром, не уступая камину. Прикосновение губ к плечу отвлекает, когда он затягивает бинты потуже, сдавливая ребра. Кью вздрагивает, жмурится, но продолжает сидеть неподвижно, положив руки на колени. Когда он снова закрывает глаза, готовясь то ли к новому поцелую, то ли к резкому рывку бинтов, ничего не происходит. Он открывает глаза и встречает задумчивый взгляд Бонда. Тот неожиданно близко подается вперед, обхватывая рукой шею так, что у Кью вырывается испуганный вздох. Пальцы Бонда гладят затылок, а глаза уже не кажутся покрытыми осенним льдом. – Никаких больше операций на Земле. Понял? Кью кивает, возможно, слишком резко, так как перед глазами темнеет, а очки сползают и падают на плед. Он дышит часто и поверхностно, пока зрение не восстанавливается. Он лежит, хотя не помнит, как оказался в таком положении. А, нет. Он по-прежнему сидит на диване, просто его голова прижата к плечу Бонда, а пальцы все еще сжимают его шею, успокаивающе и нежно. – Это пройдет, – шепчет Бонд над головой, зарываясь пальцами в волосы. Они еще влажные после прогулки. Когда высохнут окончательно, Кью будет похож на болонку. – А побыстрее нельзя? Рука в волосах замирает, и Кью успевает отсчитать десять ударов сердца, прежде чем Бонд отвечает: Это, конечно, вариант, но только если боль станет совсем невыносимой. Ноль-ноль-семь до сих пор жив и ни разу не пытался покончить с собой, хотя многие из полученных им ран наверняка могли свести с ума. Но он каждый раз справлялся. – Нет, пожалуй, я все же подожду. Одну пулю можно и потерпеть. Трель мобильного телефона раздается совсем близко, кажется, из кармана Бонда. Лень поднимать голову, ведь на теплом плече так уютно. Но в МИ-6 никого не волнует, чего хочешь лично ты, если это не касается безопасности Англии. Номер Бонда известен немногим, а о рядовых гражданах и говорить нечего. И заставлять М слушать гудки, больше напоминающие детонатор взрывного устройства, не стоит. Себе дороже. С сожалением Кью отстраняется, нащупывает очки и надевает их на нос. Бонд подносит телефон к уху, не отрывая взгляда от того, как Кью нервно облизывает губы. И этот взгляд заставляет его делать это снова и снова. Разговор оказывается коротким. Бонд несколько раз улыбается, хотя собеседник не может этого видеть. Он резко встает и быстро собирает вещи в небольшую сумку. Когда Бонд стягивает серые домашние штаны, Кью невольно отворачивается и тут же слышит низкий, грудной смех. Координатор продолжает сидеть, когда Бонд исчезает в коридоре, а затем возвращается, бросая что-то звенящее и металлическое. Кью ловит на автомате, едва не падая с дивана. Ключи. Небольшая связка разномастных, потрескавшихся и исцарапанных ключей. – Чтобы был здесь, когда я вернусь, – тон серьезный, брови нахмурены, и сказать Бонду «нет» просто невозможно. – Подумаешь поехать в метро после больницы – накажу. Кью гладит пальцами серийный номер завода на желтом ключе, когда за секунду до грохота захлопывающейся двери слышится: – И только попробуй поливать цветы. Квартира погружается в тишину. Она давит на уши своей непривычностью. Даже пугает. И Кью поднимается, добирается до сумки и открывает ее. Приятная тяжесть в ухе успокаивает мгновенно. Раздается настойчивый гудок вызова. – Я буду здесь, Бонд. В ответ слышится довольный, уверенный смех.