Зависимость

Проснувшись, Оля ещё ближе прижала спящую рядом девушку, нежно целуя её лицо. Катя проснулась неохотно и, несколько секунд глядела на Серябкину недоумевающим взглядом, после чего чмокнула в губы и снова заснула. Оля гладила её по волосам, уткнувшись в одну точку, и представляла, что последние несколько месяцев лишь рваные отрывки глупых снов, где существовали лишь воспоминания о Темниковой, а не сама девушка собственной персоной. Второй разрыв был менее болезненным, наверное, в силу того, что был неминуем. Но ныло в груди совсем по иной причине. Обманывать Катю Оле никогда не хотелось, день за днём казалось, что Кищук давно поняла суть происходящего, от чего Серябкина отдалялась всё дальше, тем самым подтверждая догадки, которые Катя не желала принимать за действительность. Вернувшаяся нежность казалась искусственной, но они обе отчаянно откладывали момент разоблачения и вполне ожидаемого расставания. По щеке Оли скатилась слеза, девушка чувствовала приближающуюся истерику и поднялась, спрятавшись в ванной. Она омывала лицо холодной водой, прикусывая губы, лишь бы не закричать, не разбудить Катю, не разрушить стеклянный замок розовых иллюзий. Всё казалось нереальным, Кищук, готовящая завтрак, виднелась, словно в тумане. Голова раскалывалась от мыслей, убегать от себя более было невозможно. Серябкина поправляла на себе футболку, потирала шею, разминала её, пытаясь сбросить с себя стресс, груз своей же неверности. Быть в собственном теле стало чем-то отвратительным, хотелось вдруг стать другим человеком, увидеть в зеркале незнакомое лицо. Кусок не лез в горло, Оля пережёвывала через силу, запивая чаем. Кажется, хотелось кофе. Кажется, Катя перепутала кружки и не размешала сахар. Кажется, и Серябкина что-то перепутала... Снова. — Я тебе изменила, — будто издалека услышала Оля принадлежащую себе реплику. Тарелка, что мыла Кищук, выскользнула из её рук. Девушка оперлась о столешницу, не выключая воду, и опустила голову вниз. Сейчас она казалось Серябкиной далёкой и сломленной, но Оля боялась приблизиться и обнять её. Катя молчала несколько минут и, наконец, тихо проговорила: — Я знаю. Серябкина поднялась и, накинув на себя куртку, вышла из квартиры, сбегая по ступенькам. Необходимая пачка сигарет нашлась в бардачке; Оля захлопнула дверцу машину и закурила, прикрыв глаза. Пришло временное облегчение, дым дурманил сознание. Возможно, хотелось чего-то более сильного. Хотелось накрывающего с головой кайфа, с которого Серябкина давно слезла, но мечтала вернуть свою слабость. — Оля! — услышала девушка и, подняв голову, улыбнулась вышедшей на балкон Кате. Кищук выбросила из окна все вещи Серябкиной, что сумела найти в своей квартире. — Красиво, — сощурившись, проговорила Оля, смотря, как они падают, и, зажав сигарету в зубах, нащупала в кармане ключи, приподняла их, чтобы Катя увидела, и разжала пальцы. Связка стукнулась о промёрзшую землю, Серябкина закрылась от ветра капюшоном, Кищук закрыла окно. Оля ещё немного постояла на холоде, неожиданно для себя расхохоталась и села в машину. — Ты где? — набрала она в чате. Темникова была не в Москве, и Серябкина тут же взяла билет на ближайший рейс. Возможно, лучше бы самолёт не взлетел, был захвачен или сгорел при посадке, но Оля уже ехала в такси, изнывая от желания. Она обессиленно постучала в дверь костяшками пальцев. — Твою мать, — пробубнила Лена и, затащив её в номер, огляделась по сторонам, надеясь, что Серябкину никто не заметил. — Я думала, ты пошутила. — Не до шуток, — выговорила Оля, подняв на неё покрасневшие глаза. Темникова выругалась и присела на кровать, запустив пальцы в волосы. — Я знаю, что у тебя есть. У тебя всегда есть. Не строй передо мной святую, Лена. — Ты же давно не принимаешь, — качала головой Темникова, хмурясь. — Надо переждать, слышишь? Отпустит... — Лена! — громко крикнула Серябкина, из-за чего девушка подскочила и прикрыла её рот рукой. — Тебя здесь нет, — сквозь зубы сказала она, напоминая ей об их неоднозначном положении. Оля не отрывала от неё своего взора; Темникова больше не могла терпеть и достала порошок. Серябкина снюхала дорожку и откинула голову, наслаждаясь. Кокс был высокого качества. Видимо, даже лучше, чем то, что они покупали в двенадцатом. Обеспеченный муж рядом пошёл ноздрям Темниковой на пользу. Оля рассмеялась и спросила: — А он знает? — Лена не ответила. Серябкина смотрела, как она вдохнула в себя кайф и шумно выдохнула, ощутив возбуждение. Темникова приблизилась к ней, проведя ладонями по бёдрам. — Что хочешь? — У меня осталось лишь одно желание, — пересохшими губами прошептала Оля, — хотеть тебя не хотеть, — и поцеловала её, нагло лапая тело. Стоны Темниковой ласкали слух Серябкиной, свободной рукой она гладила её грудь, сжимала за горло, быстрее двигая в ней пальцами, чтобы та уже, наконец, кончила, и можно было отбросить ставшую чужой женщину от себя. Её лицо, изуродованное шрамами, было причиной больше никогда не давать слабину. Надо было переждать, остаться в Москве, тогда бы отпустило... Надо было вернуться к Кате, попросить прощения, тогда бы отпустило... Тело Темниковой пробило дрожью; Оля поднялась с пола и, ударяясь о мебель, добралась до ванной, смыла смазку на пальцах и, глубоко заснув их в рот, вызвала рвоту, после чего опустилась вниз и заплакала. Утро вышло мрачным и тухлым. Лена готовилась к отлёту, после листала журнал, жуя яблоко. Оля теребила в руках телефон, подносила его к уху, на повторе слушая "Абонент вне зоны доступа сети". — Я кое-что поняла ночью, — не смотря на неё, проговорила Темникова. — Всё мертво. Но я тебе ещё позвоню.