Die Hinter Uns Zerfallt

Man kann Angst vor dem Tod haben oder nicht — der kommt unweigerlich...

Чонгук бежал пока горло не начало саднить, а холодный воздух не зацарапал по легким, разрезая розовые бронхи невидимыми лезвиями. Картинка вокруг сменялась ежеминутно, словно тот и не бежал, а вовсе плыл, разрезая такое условное пространство. Где-то неподалеку послышался глухой выстрел — явно арбалет; Чонгук едва увернулся от стрелы и по инерции присел на мерзлую траву, хотя делать это в такой ситуации было бы непозволительно. Он невольно сжался, готовый получить вторую прямо в голову, но повторного выстрела не произошло; вместо этого чьи-то шаги быстро зашуршали по земле. — Куда ты блять целился? — сжавшись и словно в истерике прокричал Чонгук. Незнакомец спрятал арбалет за спину и протянул тому руку помощи — вот же ирония; Чонгук отмахнулся — мол сам в состоянии, и неспешно поднялся на ноги. — Ты бежал, словно кем-то ужаленный — настолько быстро, что мне стало подозрительно, — стал оправдываться парень, но Чонгук едва ли слушал; было в этом парне что-то такое опасное, но вместе с этим дружелюбное, душевное..., — Ким Тэхен. — Разве ты не боишься меня? — твердым голосом спросил Чонгук, в то время как незнакомец отошел на несколько шагов в сторону — так, для приличия, и с удивлением посмотрел на парня, чуть склонив голову в бок. — Тебя то? — что-то в этих словах было обидное, даже уцененное, словно Чонгук уже успел потерять свой срок годности... интересно, когда? — Я тебя в два счета уложу. Незнакомец развернулся и немым жестом дал понять следовать за ним; а Чонгук и не сопротивлялся — все равно так или иначе он уже давно был мертв, просто его тело продолжало работать на некой автономной системе, лишенное любых чувств и эмоций. Одни сплошные инстинкты. *** — Почему ты не пошел на пристань? — Знаешь, там так тихо... и ни один корабль никогда не возвращается обратно, — он одарил Чонгука таким скептическим, недоверительным взглядом, что тот немного поежился, жадно стараясь согреться у костра. — Не нравится мне это, — Тэхен подкинул еще несколько еловых веток в огонь и уселся напротив. — А ты чего? — Я там был, но... — Но? — с легкой усмешкой переспросил парень. — Что-то не понравилось? — Там был мой один знакомый, — Чонгук убрал руки с лица и тяжело вздохнул. — Последнее время мне кажется, что где он — там и смерть... но при этом меня словно тянет к нему. — Не думаешь, что это попросту случайность? Ему было что-то известно о порте? — Да, но не больше моего... да и наши пути еще разошлись месяц назад, — Чонгук поднял голову и посмотрел на внимательного Тэхена, глаза которого блестели, отражая беспокойный огонь. — Я долгое время не решался выйти... боялся, что ничего не получится. Вдруг там и ничего нет. — Это как вера; ты веришь во что-то? Чонгук отрицательно помотал головой. — Людям всегда хочется объяснить то, чего они никак не понимают, — задумчиво начал Тэхен. — Будь то природный катаклизм или необъяснимая болезнь... ведь знаешь, — он палкой тронул упавший тлеющий уголь и подвинул обратно. — Чем больше мы бежим от этой болезни, тем быстрее она нас догоняет. Это даже необъяснимо, словно разложение души... какой-то новый уровень. — Но я видел, как от этого умирают, — почти соврал Чонгук, ведь видел он отчасти не все; о смерти Чимина он мог только догадываться, а что если?... — Кто-то умер на твоих глазах от этого? — Да, один мой лучший друг..., — Чонгук запнулся, ловя на себе заманчивый взгляд собеседника. — Он был очень дорог мне. — Он точно умер? — что-то во взгляде Тэхена отдавало кривой насмешкой, смотреть на которую Чонгуку казалось оскорблением. Он поднялся на ноги и поплелся в дом, словно немым ответом дав понять, что издеваться в подобном случае, как минимум, было неэтично. Тэхен еще долго сидел у костра в одиночестве; ошелушивал ветки и бросал по одной в уже умирающий огонь. Его глаза отливали обсидианом, словно пролитая нефть в маленьком океане. Он почему-то улыбался молчаливому пламени, в то время как Чонгук уже, кажется, был готов продать душу, чтобы заживо сгореть в нем. Но костер погас быстрее, погрузив все живое в летаргический сон; спустя несколько минут Тэхен также поднялся и побрел в дом по небрежной тропинке. Он быстро снял рубашку, чтобы переодеться в более просторную одежду... зажимаясь и словно пряча что-то важное на своем теле. Чонгук в это время застыл на месте: ни одна мышца его тела не хотела двигаться, и поэтому он с трудом нашел силы открыть хотя бы рот. — Ты болен? — замечая серо-зеленые синяки, проглотил парень; Тэхен повернулся в его сторону и дружелюбно улыбнулся, позволяя увидеть каждый миллиметр бледной кожи. — Уже нет... а эти пятна, — он рукой провел по очертаниям былых "шрамов", а Чонгук невольно поморщился, представляя как это должно быть больно — ходить в синяках, но лицо Тэхена не выражало никаких страданий или неприязни. Он продолжал исследовать свое тело, словно в первый раз. — Они со мной уже шестой месяц; бледнеют и со временем проходят... изначально они были такого сизо-фиолетового цвета, насыщенные и с кровоподтеками. — Я видел такие у Чимина..., — перебил Чонгук. — Ты про своего друга? — Тэхен погасил три свечи, оставляя одну на кухонном столе и улегся в кровать, отворачиваясь к стене. — Спи лучше, может он и жив. Вот только Чонгуку не хотелось спать. Он едва заметно выскользнул на улицу и улегся на траву, на несколько часов отрезая себя от этой пугающей реальности: ему хотелось представлять... представлять, что, быть может, Чимин также избежал смерти; шелест листьев вторил его мыслям или насмехался над ними — он так и не мог понять этот едва ощутимый древесный треск. Он лежал, стараясь уловить каждый звук беспокойного ветра; и эту беззвездную ночь, что темными разводами разливалась по венам и душила каждую его клетку. Ведь теперь его жизнь действительно задыхалась без цели... но, кажется, у Чонгука вновь появлялась эта прежде утерянная, но такая важная, ее часть. Ему хотелось верить. Вот только что-то предательски щемило в груди — быть может, его совесть? Он ощущал стыд везде: и в этом холодном воздухе, которым было тяжело дышать; и в жесткой траве под собой — словно она всячески стремилась согнать ненужный баласт. Чонгук поднялся на ноги, отряхивая пыль и зашел обратно в дом, где тоненьким огоньком догорала последняя свечка. Словно надежда в его душе. *** Спустя неделю Чонгук нашел Чимина в том самом холодном погребе. Трупный запах был едва заметен — Чимин словно законсервировался, застыл во времени... Чонгуку хотелось так верить, но фиолетовые разводы вокруг губ и абсолютно каменное тело уверяли в обратном: что Чимин мертв. Чонгук представлял его последние минуты, но не было в его стеклянном взгляде ничего такого, что бы смахивало на сострадание или хоть какую-то жалость; одна лишь апатия и осознание того, что все пришло к своему логическому концу. Чимин мертв, надежды мертвы, он сам тоже словно мертв. Чем сильнее Чонгук вжимался в это слегка распухшее тело, тем больше приходило осознание того, что уже не будет тех заумных разговоров о жизни и смерти, о музыке, о философии... взамен он получит атрофию сознания, которая должна будет помочь парню справиться с тяжелыми временами, но Чонгук отчаянно ее не хочет; единственное, что он хочет — излить чувства, но защитные механизмы не работают по подобной схеме. Его пальцы оставляли глубокие вмятины в теле Чимина, словно тот — просроченное мясо, но ведь отчасти так и было. И от этого на душе становилось жутко. Он перенес тело в свежевыкопанную яму и на мгновение застыл, стараясь в последний раз запомнить Чимина. Черные волосы его стали облезлыми и некрасивыми, потерявшими объем и прежний, такой знакомый, блеск. Толстовка на теле растянулась, слегка оголяя ключицы; в этом маленьком месте кожа была с потрескавшимися разводами и можно было убедиться, что все его тело также покрыто этим серовато-фиолетовым налетом. Чонгук попытался, но не смог изменить положение его тела, так как трупное окоченение уже опередило, превратив мышцы парня в камень, что разве что можно было только разбить тяжелым молотком. Горстка земли упала на ноги, а за ней вторая — на тело, третья — на голову, пачкая некогда приятные на ощупь волосы. Чонгук довольно быстро втянулся в это дело, и уже через несколько минут сидел рядом со свежей могилой, втягивая этот сентябрьский воздух словно очередную затяжку. Он бы закурил — сейчас самое время, но сигарет поблизости не было. Тогда он сменил позу и осторожно прилег в траву, смотря, как осенняя листва опадает и рассыпается по ветру. Ему вдруг вспомнился недавний разговор с Тэхеном о том, что болезнь специфична и затрагивает лишь определенных людей... вот только Чимин отчаянно не подходил под роль этой жертвы: он не сделал ничего плохого, почти не следовал инстинктам и умер даже как-то по-блядски некрасиво. И тогда Чонгука осенило, что в его смерти виноват был только он; он был единственный, кто бы следовал инстиктам и вел себя как зверь... единственный, кто толкал Чимина за собой в эту яму... и, быть может, именно он сейчас заслуживал сидеть рядом с могилой лучшего друга, а никак не наоборот. Быть может, где-то он не досмотрел и не заслужил пощады. Единственный огонек надежды в его душе погас, но ему не было больно — Чонгук уже давно умер вместе с ним. Он взял лопату в руки и потихоньку поволок за собой, неаккуратно срезая сухую траву. *** Небольшой корабль достиг берегов Северного полюса через четыре дня; легенды не врали — здесь действительно было если не спасение, то целая цивилизация: с новыми технологиями, построенная с самого нуля. Их встретили радушно. Во всяком случае так показалось большинству новоприбывших; вот только Юнги скептически смотрел на эту картину, едко улыбаясь, словно будучи уже ознакомленными с подводными камнями этого немого контракта. Он не спеша покинул корабль и выстроился в очередь с остальными. Огромное количество солдат в округе — слишком жирно для защиты от мнимой болезни, которую даже невозможно было так просто рассмотреть — только избранным. Добротная тетушка незамедлительно вышла из небольшого здания, похожего на купол, вместе с телохранителями и еще двумя ассистентами; в руках у нее был странного рода прибор, более похожий на сканер или лазер. Этим прибором она осматривала сетчатку глаза, а ее ассистенты после что-то добавляли в небольшие планшеты. — Для чего это нужно? — спросил кто-то из толпы, но ему так никто не ответил; что-то вокруг подсказывало Юнги, что надо бежать, но только ему было до жути интересно досмотреть эту странную сказку до конца; он никогда не ощущал себя игроком в ней — скорее зрителем. Группу поделили на две, объясняя это тем, что места в капсуле будет недостаточно для сразу тридцати человек. Юнги с недоверием прыснул, заманчиво смотря в заснеженную даль, где на фоне серого неба падали такие же аспидные крупицы снега. Его определили в первую группу, лазером поставив едва заметную маркировку; что-то в этом действии ему показалось лишним и скотским, но их постарались убедить в том, что в Новом мире каждый имеет такую идентификационную метку. Две партии и как в лотерее — никогда не знаешь, который билет вытянешь, но что-то в разуме Юнги подсказывало, что места уже заранее куплены, а все их надежды — давно распроданы. Маленькая капсула поднялась в воздух до стратосферы, где ее сильно затрясло; стенки кабины сжимались, а атмосферное давление било по вискам... еще чуть чуть, и Юнги бы заблевал этот пол или даже заплакал, но серое небо вдруг вспыхнуло красноватым закатом, отрезав любые мысли в радиусе видимости. Люди внизу смотрели, какими яркими красками окрашивался горизонт... до тех пор, пока с неба не посыпались едва ощутимые пепельные осколки; эта картина по своей притягательности не уступала ни одному северному сиянию. Перед самой смертью Юнги почему-то показалось, что он видит Хосока; такого статного, в новом костюме, что сейчас ходил по пролетам и едко улыбался невидимому фантому. И если вся жизнь была готова пронестись перед глазами перед смертью, то у Юнги она чем-то напоминала книгу с чужими, вшитыми туда листами. Он умирал, проживая целые жизни за других, и на секунду ему показалось, что где-то там... в глубине этого туннеля из воспоминаний, он мог видеть себя: такого маленького и потерянного, что бессмысленно пытался пробить этот тяжелый фасад из чужих мемуаров.