Убежище

      В сумерках, на очередном перекрестке, Дэрил потерял след.       Весь день он шел по следам, оставленным на влажной земле шинами «эксплорера». Вначале ехал на байке; когда кончился бензин — завел байк в кусты, укрыл ветвями и палой листвой, запомнил место и дальше пошел пешком. Лишь раз остановился, чтобы наскоро пожарить на костерке и съесть вчерашнюю добычу — и двинулся дальше. Как будто что-то подталкивало его в спину, шептало на ухо: не медли. Надо спешить.       А вот Кэрол, похоже, не торопилась. Он находил следы ее привалов, видел, где останавливалась она, чтобы перекусить или пополнить запасы. Проходил мимо мертвецов, убитых одним сильным и точным ударом в висок — ударом ее ножа. В брошенном доме у дороги Кэрол остановилась на ночь: Дэрил зашел туда и долго стоял у кровати, глядя на вдавленный матрас, еще хранящий отпечаток ее тела, и думая… бог знает о чем.       Она ехала на север.       Сперва Дэрил думал: на сгоревшую ферму Гринов, туда, где, на маленьком кладбище под самодельным крестом, покоится ее дочь. В самом деле, Кэрол добралась до поворота, где пропала София — до того места, где группа много дней ждала девочку, оставляла ей еду, воду и записки. Здесь, на дороге, забитой ржавеющими автомобилями, Кэрол остановилась, вышла из машины и — это было видно по следам — долго стояла, словно в глубокой задумчивости. Но затем снова села за руль, объехала затор по обочине и двинулась по проселку прочь от фермы и от Тюрьмы — на север, в сторону Арканзаса, в места, где группа Рика еще не бывала.       Куда она ехала? Вряд ли у Кэрол была определенная цель или направление: скорее, просто катила куда глаза глядят. В бесцельных странствиях по разрушенному миру, как и на охоте, многое зависит от интуиции. Чутье подсказывает тебе, где безопасно, где можно найти еду или укрытие, а куда соваться не стоит. От того ли, что Дэрил и Кэрол немало времени провели вдвоем в лесах, и чутье у них теперь работало одинаково, или, быть может, по какой-то иной причине — но всякий раз, заметив впереди перекресток или поворот, Дэрил угадывал, куда свернут следы «эксплорера». И ни разу не ошибался.       Почва подсыхала, следы становились все менее глубокими и четкими. Приходилось пригибаться носом к земле и пристально вглядываться, чтобы их различить. Несколько раз на дороге Дэрилу попадались ходячие: бродили по одному, много, если по двое — и он расправлялся с ними почти машинально, не отвлекаясь от своих мыслей. Один раз за спиной послышался рев мотора: Дэрил нырнул в придорожные кусты — увидел, как незнакомый легковой автомобиль промчался по дороге в ту же сторону, куда ехала Кэрол три дня назад, и, оставив за собой тучу пыли, исчез за поворотом.       Больше ему никто не встретился.       Уже на закате тишину– глубокую, неестественную тишину, какую прежде можно было отыскать лишь в самой глухой лесной чаще, а теперь она охватывала почти весь мир — разорвал странный звук за спиной. Отдаленный, еле слышный грохот. То ли далекий гром — но на небе не было ни облачка; то ли…       Дэрил замер, напрягся, как струна. Не только ушами — всем телом, всем своим существом вслушивался, пытаясь различить что-нибудь еще. Но звук не повторялся. Странный далекий звук, похожий… на пушечный выстрел?       Первым побуждением его было броситься назад. Инстинктивно, не раздумывая, Дэрил развернулся и даже пробежал несколько шагов в обратную сторону — прежде чем остановился, прижав кулаки к бурно вздымающейся груди. Пробормотал вполголоса что-то матерное.       Какого хрена? С чего он взял, что это танк? Что это вообще в Тюрьме? Да мало ли что и где это может быть!       Допустим, в Тюрьме что-то произошло — что толку возвращаться туда сейчас? Пешком? Даже если всю дорогу он бегом пробежит — доберется туда не раньше завтрашнего вечера, когда, что бы ни стряслось с группой — все уже точно закончится.       И в любом случае: в Тюрьме остались Мерл, Рик, Мишонн, все остальные. Полно народу, целый арсенал оружия. Они справятся. Справятся и без него.       Вслед за тревогой и чувством вины нахлынула злость. Давно ли, кажется, Дэрил не верил своему счастью, осознав, что действительно стал частью группы, что в кои-то веки на него смотрят как на равного? Но теперь верность группе душит его, как ошейник — и, словно пса на поводке, тянет туда, куда он больше не хочет идти.       Дэрил повернулся и снова зашагал вперед. Но прежняя бездумная легкость была потеряна: теперь каждый шаг давался ему с трудом, как будто ноги прилипали к земле.       «Они справятся, — ожесточенно повторял он про себя, снова и снова. — Все у них будет нормально. А я сказал, что не вернусь в Тюрьму без Кэрол — значит, не вернусь!»       Однако навязчивые мысли не давали покоя.       Он ушел. Бросил брата. Бросил людей, которые его приняли, стали ему семьей. И ради чего? Им всем он был действительно нужен. Приносил дичь, ездил в рейды, защищал Тюрьму; ему жали руку и благодарили. А Кэрол-то он зачем?       Чтобы выжить? Но Кэрол — давно уже не беспомощная домохозяйка, теперь она прекрасно умеет выживать в одиночку. Помощь ей не требуется. Для компании? Хороша из него компания — глаза на нее поднять боится, не то что рот лишний раз открыть! Или, может, для того, для чего обычно бабам нужны мужики?       Дэрил криво усмехнулся, чувствуя, как набухает в груди привычный тяжелый ком. Боль, с которой он за много лет сроднился, но так и не сумел свыкнуться. Не уходит, даже слабее не становится — только засыпает на время, тяжко ворочаясь во сне, словно медведь в берлоге. А потом просыпается.       На кой-хрен он ей сдался? Кэрол — нормальная баба, сильная, ладная, с горячей кровью. И мужик ей нужен нормальный. Даже муженек ее подохший, сволочь распоследняя — и тот больше ей подходил, чем такой, как Дэрил… порченый.       Эти мысли хлестали кнутом, ревели ураганным ветром в лицо, требовали повернуть назад. Но Дэрил шел, стиснув зубы и втянув голову в плечи, словно против сильного ветра. Шел вперед. На одном упрямстве, на нежелании отступать.       Уже в сумерках он вышел на очередной перекресток: проселок пересекало четырехполосное шоссе, идущее с востока на запад. Опустив взгляд, обнаружил, что следы «эксплорера», давно уже едва различимые, здесь пропали совсем.       Сбоку послышался рев моторов, и Дэрил нырнул в придорожную канаву. Оттуда наблюдал, как на перекресток с западной стороны вылетают на полной скорости, один за другим, два грузовика армейского вида, сворачивают с асфальтовой дороги на проселок и удаляются на север.       Когда гул их двигателей стих вдали, Дэрил выбрался на дорогу и огляделся.       Проселок с северной стороны был испещрен следами колес. Даже в сумерках хорошо заметны глубокие колеи — и множество следов, недавние поверх давнишних. Пошире и поуже, в рубчик и в елочку. И легковые машины, и грузовые, и даже что-то непонятное с огромными колесами — трактор, что ли? Некоторые автомобили ехали напрямик, но большинство сворачивало на проселок с шоссе — и с востока, и с запада.       И, кажется, все следы ведут лишь в одну сторону. На север.       Куда все они едут? Дэрил задумался, припоминая. В этих краях он никогда не бывал, но видел их на карте — и, кажется, в этом районе на границе между Джорджией и Арканзасом ровно ничего особенного не примечал. Дикие места. Бескрайние леса, холмы и долины, редкие поселки, разбросанные среди лесов. Чуть дальше к северу индейская резервация. Вроде было еще то ли озеро, то ли болото… Но ничего такого, куда стоит спешить со всей округи.       И все же… Дэрил не смог бы этого объяснить, даже осознал не сразу — но какое-то свербящее, щекочущее чувство внутри ясно подсказывало: «Сюда».       Чутье? Интуиция? Или что-то иное? Еле слышный шепот, мягкая кошачья лапка, подталкивающая в плечо? Стоило сосредоточиться на этом странном ощущении — оно ускользало, чтобы миг спустя появиться снова. Дэрил вдруг заметил, что уже шагает по проселку вперед — и, когда попытался остановиться, это удалось лишь через десяток шагов.       Его тянуло туда, на север. Тянуло мягко, почти незаметно — но сильно и неостановимо.       Когда это началось? В какой момент он перестал смотреть на следы и пошел вперед, доверяясь этому неслышному зову?       Это странное чувство тревожило, даже пугало. Однако опасности в нем пока не ощущалось. В конце концов, силой Дэрила никто на север не тащит; в любой миг он может и остановиться, и повернуть назад. И если все едут в эту сторону — скорее всего, оказавшись на перекрестке, сюда свернула и Кэрол.       Кто знает, что ждет там, в конце пути? Да и так ли важно? По-настоящему важно лишь одно: там — где бы это ни было — он снова ее увидит.       Уже совсем стемнело; он свернул с дороги, укрылся под разлапистой елью, не зажигая огня, соорудил себе лежанку из веток, завернулся в рваное пончо и почти сразу уснул чутким охотничьим сном. Но, не прошло и двух часов — проснулся с отчаянно колотящимся сердцем, давя застывший в горле крик, расширенными глазами вглядываясь во тьму.       Дэрилу снова приснился отец.

***

      — Куда мы едем? — слабым голосом спросила девочка на соседнем сиденье.       Пришла в себя? Вот и славно!       — Подальше от всей этой гребаной херни! — с чувством ответил Боб.       Девочка вздохнула и снова уронила голову на грудь. Длинные ресницы ее отбрасывали тень на щеку в слабом свете приборной доски.       Боб подобрал ее на заднем дворе. Девочка — одна из стайки осиротевших ребят, нашедших пристанище в Тюрьме — шла, словно сомнамбула, с широко открытыми невидящими глазами. Натыкалась на мечущихся людей, ее отталкивали; она, ничего не замечая, продолжала идти вперед. Девчонка в шоке, понял Боб. Удивительно, что ее до сих пор не съели. Недолго думая, схватил ее за руку и почти силой усадил к себе в машину. Хоть кого-то спасет, сказал он себе, раз уж… раз уж Сашу не спас.       Перед глазами все еще стояла страшная картина: по коридору между камерами, волоча ногу, бредет к нему Саша. Серое лицо, бессмысленный взгляд. Боб отшатнулся, как от удара: в груди стало пусто, словно оттуда разом выкачали воздух. Кажется, только в этот миг по-настоящему понял, как она была ему дорога.       Саша уже тянула к нему руки со скрюченными пальцами; с подбородка свисала ниточка слюны. Тут Боб опомнился.       — Я люблю тебя, — сказал сипло, поднимая тяжелую настольную лампу. Никогда в жизни он не ощущал такой тяжести — в руках и в сердце.       «Она сама бы этого хотела! — говорил он себе. — Будь она здесь — настоящая Саша — сама приказала бы мне: бей!»       Саша зарычала и рванулась к нему.       — Я люблю тебя, — повторил Боб. — Прощай! — И ударил в висок. Она упала, хрипя, попыталась подняться — а он бил снова и снова, пока не захрустел череп, и вся правая половина ее лица не превратилась в кровавое месиво.       Что ж, теперь он сделает все, чтобы хотя бы с девочкой такого не произошло. Ради Саши. Она бы так хотела. Своих детей у них не случилось — пусть хоть чужой ребенок выживет в память о ней.       Он покосился на девочку в соседнем кресле, то ли спящую, то ли без сознания. Золотистые волосы, заплетенные в толстую растрепанную косу, длинные ресницы, едва заметный румянец на нежном лице — девочка походила на ангела со старой рождественской открытки. Еще два-три года — и станет настоящей красавицей… если доживет. И снова остро, болезненно поразило его чувство всеобъемлющей несправедливости. Почему, черт возьми? Почему с хорошими людьми, с детьми происходит такое?! Ладно — допустим, взрослые нагрешили выше крыши, и у Господа лопнуло терпение. Но дети-то в чем виноваты? Эта бедолага, едва начав жить, потеряла всю семью, сама чудом спаслась, и впереди у нее — только горе и зло, и бесконечные гонки со смертью… За что ей это?       — Что ты собираешься делать? — снова спросила девочка. Теперь она села прямо; голос ее звучал твердо, и широко раскрытые голубые глаза смотрели во тьму за окном.       Боб вздохнул.       — Сейчас отъедем подальше от Тюрьмы, — объяснил он. — Остановимся где-нибудь, переночуем. А завтра начнем искать наших.       — Зачем?       — Ну как… — Боб замялся; возражений он не ожидал. — А ты что предлагаешь?       Девочка повернулась к нему.       — Я знаю, где найти убежище. Нам нужно туда, — и показала рукой на север.       — Хм… и далеко это?       — На автомобиле около двух дней пути, — ответила она заученно, словно повторяя чьи-то слова.       — А что за убежище? Откуда знаешь? — недоверчиво спросил Боб.       — Просто знаю. Слышу.       Боб покосился на нее. Девочка смотрела на него кукольными голубыми глазами без всякого выражения; слова выскакивали из ее уст холодно и четко, как горошины.       «Черт, да у нее, похоже, серьезно крыша поехала!»       — Послушай, детка, — мягко заговорил он, — если тебе известно какое-то убежище — тем более, о нем надо рассказать остальным. Посоветоваться. А потом уже всем вместе ехать туда.       — Не нужно ни с кем советоваться, — отрезала девочка. — И останавливаться не нужно. Только потеряем время. А нам надо спешить. Меня там ждут. Очень ждут.       — Где ждут? — растерянно переспросил Боб, хоть и чувствовал, что в этот безумный диалог втягиваться не стоит.       — В Терминусе.       Терминус — знакомое название. Но где Боб его слышал?       — Вот что, — твердо ответил он. — Ночью, в темноте, непонятно куда мы совершенно точно не попремся. Сейчас хватит разговоров, закрывай глаза и отдыхай. А завтра с утра мне расскажешь про Терминус и про все остальное.       «Если после сна дурь у тебя из головы не вылетит», — мысленно добавил он, нахмурившись. Это новое обстоятельство все осложняло. Девочка уже довольно взрослая, на большой дороге могла бы стать помощницей, а не обузой — но, если у нее нелады с головой…       Но девочка послушно откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, и Боб вздохнул с облегчением.       Еще некоторое время он ехал, вглядываясь в темноту, пока не заметил у обочины постройку — дом или сарай, словом, что-то такое, за чем можно укрыться, чтобы машину не было видно с дороги. Боб притормозил, начал сворачивать… и в этот миг в горло ему, прямо возле сонной артерии, уперлось холодное лезвие.       Боб инстинктивно ударил по тормозам; его бросило вперед, и лезвие ножа прорезало кожу. По шее поползла горячая струйка крови. В зеркале заднего вида он видел собственную ошарашенную физиономию, а рядом — бледное лицо девочки. Улыбку, кривящую ее губы. Широко раскрытые, совершенно безумные глаза.       — Я же сказала не останавливаться! — прошипела девочка.       Краем глаза Боб заметил, что от темного строения отлепились две фигуры и заковыляли к машине. Блин, только их здесь не хватало!       — Детка, — торопливо заговорил он, — послушай меня. Успокойся, ладно? Все в порядке. Только нож убери, хорошо? Я все сделаю, что ты хочешь, просто убери нож и спокойно объясни…       Не отнимая лезвие от его горла, девочка прижалась к нему теснее и шумно вздохнула. Облизнула бледные губы язычком. Боб вздрогнул от отвратительной мысли: кажется, эту ненормальную возбуждает вид его крови.       — Я же все объяснила, — ответила она. — Нам нужно в Терминус. И как можно скорее. Что тут непонятного?       С правой стороны у окна выросла неуклюжая темная фигура. Это его шанс, понял Боб.       — Черт, ходячие! — воскликнул он, с испугом указывая глазами вправо.       Девочка на мгновение отвела от него взгляд — и в этот миг Боб левой рукой схватил ее руку с ножом и вывернул.       Он был намного сильнее; нож полетел вниз, ему под ноги. Девочка с воплем рванулась вперед, вцепилась Бобу в руку зубами. Острая боль пронзила кисть. Выругавшись, Боб дал ей другой рукой оплеуху — с такой силой, что голова ее ударилась о приборную доску, и взгляд на миг затуманился; а затем перегнулся через нее и распахнул дверь. Ходячие снаружи радостно заурчали. Боб вытолкал визжащую, цепляющуюся за него девочку на дорогу, захлопнул дверь и сорвался с места.       Он гнал вперед, стараясь не присматриваться к тому, что происходит сзади, на дороге. Стараясь не думать о том, что только что произошло — и о том, что сделал он сам. Ни о чем не думать. Просто мчался куда глаза глядят — прочь от погибшей Тюрьмы, от своих мертвых, от собственной совести. В бесконечную ночь.

***

      Проехав несколько километров через лес — в ту сторону, где, по расчетам Мерла, проходило шоссе — танк заглох. Взглянув на показания приборов, Мерл почесал в затылке и скорчил гримасу.       — Приехали, конечная! — объявил он. — Бензину кранты. Заночуем тут, а с утра пойдем искать горючее.       С этими словами он встал, распахнул люк над головой, высунувшись, огляделся… но тут же быстро нырнул обратно и люк за собой закрыл.       — Что там? — спросила Бет. На залитых водой экранах она ничего не могла разглядеть.       Мерл ответил не сразу: желание высказаться от души явно боролось в нем с нежеланием трехэтажно материться при Бет.       — Вот не спросил я у того чувака, — ответил он наконец, — как они с Губером ходячих от танка отгоняли. А надо было спросить!       — Ой…что же нам теперь делать?       — Да ничего, — пожал плечами Мерл. — Мертвяков всего десятка два, и сюда им не пролезть. Тут вроде жрачка какая-то была –похаваем и спать ляжем. А к утру они разойдутся.       Так спокойно и уверенно он это сказал, что Бет сразу поверила: даже если бы снаружи бродила сотня ходячих — здесь, за бронированными стенами маленькой передвижной крепости, им ничего не грозит.       К тому же слова «спать ляжем» направили ее мысли по иному, куда более волнующему пути.       После того поцелуя Бет сидела, как на иголках, на Мерла боялась даже взглянуть — и лишь благодарила судьбу за то, что в полумраке не видно, как пылают у нее щеки.       Она не понимала, как вести себя дальше. Они с Мерлом — уже пара, или еще нет? Наверное, да. А если пара — значит ли это, что… ой! От этих мыслей ее бросало то в жар, то в холод; и она сама не понимала, облегчение или разочарование чувствует сейчас от того, что Мерл ведет себя как обычно. Пожалуй, даже суше и холоднее обычного: помалкивает, не сыплет своими обычными шуточками, не называет ни «куколкой», ни «блондиночкой». Даже как будто старается лишний раз на нее не смотреть.       Покойный танкист, хоть и торчок, оказался малым запасливым. В задней части кабины в самом деле нашлись припасы — все необходимое для походной жизни. Вскрытая коробка с армейским сухпайком, несколько пятилитровых баклаг воды, кипятильник. Набор инструментов. Аптечка: поднеся поближе к лампе, Мерл изучил ее содержимое и удовлетворенно хмыкнул. А еще — у самой стенки, под брезентом — несколько стволов и ящик с патронами. Один револьвер Мерл немедленно зарядил и сунул себе за пояс, заметив при этом, что раздолбайство шерифа в кои-то веки пользу принесло.       Так же, почти молча, сидя на полу в тусклом электрическом свете, они поужинали галетами с повидлом, выпили по кружке кипятка. Снаружи доносился слабый шум: ходячие бродили вокруг танка, забирались на гусеницы, колотили по стенкам, пытаясь найти слабые места в броне. Но, странным образом, звуки эти даже успокаивали, как успокаивают шуршание дождя и отдаленные раскаты грома за окном.       — Ты там ложись, на сиденьях, — сказал Мерл и, достав из-за спины, бросил ей тощее, пропахшее машинным маслом одеяло. — Ты мелкая, как раз поместишься. А я тут на полу лягу. — И, перехватив ее взгляд, добавил раздраженно: — И хватит уже вздыхать и зенками лупать! Не полезу я на тебя, не боись. Я, блядь, не этот… не педофил какой.       — А я не ребенок! — вскинулась Бет.       Мерл ухмыльнулся:       — Че, значит, можно лезть?       Бет прикусила язык и, подхватив одеяло, поспешно юркнула за ненадежную защиту двух кожаных спинок.       Со своего места она слышала, как Мерл укладывается, подсунув себе под голову ящик, как с ворчанием, словно медведь в берлоге, ворочается на полу. Он что-то никак не мог заснуть на своей жесткой постели. Бет, свернувшейся калачиком на двух кожаных сиденьях, тоже не спалось: то ли из-за неудобной позы, то ли из-за всех сегодняшних волнений, то ли от того, что Мерл лежит совсем рядом, тоже не спит — и, может быть, думает о том же, что и она.       — Мерл! — позвала она наконец, чувствуя, что не может больше лежать в темноте, слушать, как он ворочается, и молчать. — Мерл, а что мы дальше будем делать?       Было опасение, что Мерл на нее рявкнет и пошлет куда подальше — такое уже случалось, когда он бывал не в духе. Но нет, он откликнулся охотно, даже как будто с облегчением:       — А че захотим, крошка, то и сделаем! Мы теперь вольные птицы. И с такой тачкой бояться нам некого — ни ходячих, ни живых. — Он на мгновение задумался. — Для начала Дэрилину дождемся. Братишка в курсе, что я мог на танке уехать — и по следам живо нас найдет. А потом… Вот ты, блонди, куда всю свою жизнь мечтала попасть? В Диснейленд, небось?       — Ну что ты, Мерл, — с достоинством ответила Бет, — как будто мне пять лет! — И, немного помолчав, ответила всерьез: — Знаешь, раньше — до конца света — я очень хотела съездить в Европу. Побывать в Риме, в Венеции, в Париже, сходить в Лувр, увидеть своими глазами «Мону Лизу» и все остальное, о чем только читала… Но у нас и тогда на это денег не было. А теперь, — с тяжелым вздохом закончила она, — наверное, уже нет никакого смысла ходить по музеям. Теперь и в музеях… как везде.       — Это уж точно! — поддержал Мерл, который, правду сказать, и до конца света в подобных развлечениях ни малейшего смысла не видел.       — Так что теперь я хочу увидеть море. Ведь море не изменилось. Вот ты знаешь, что Тихий океан существует семьдесят миллионов лет?       Мерл неопределенно хмыкнул — видимо, не знал.       — Даже представить такое трудно, правда? Не было людей, и все животные и растения были совсем другими — а море уже было, такое же, как сейчас. Мы все умрем, и умрет последний человек на земле — а море останется. Ходячие, не ходячие — морю все равно. Оно вечное. Почти как Бог… Мерл, а куда бы ты хотел поехать? У тебя есть мечта?       — А как же! — откликнулся он. — Еще какая! С самого начала, как только вся эта хрень заварилась, я туда собирался. Но — то одно, то другое, лагерь этот гребаный, потом рука, будь она неладна… в общем, не срослось. А я хотел в Кентукки рвануть. В округ Бурбон.       — А что там?       — Ну, блонди, мозгами-то пошевели! — рассмеялся Мерл. — Что такое в округе Бурбон? Бурбон там делали! Целый округ — почитай, одни винокурни. И все разом остались без хозяев! Пей-залейся, и все бесплатно — мечта!.. Теперь-то, небось, там уже все разграбили, — со вздохом добавил он. — Не я один такой умный. Хотя, может, и осталось что.       — Мерл, а ты же говорил, что завязал с выпивкой?       — Как завязал, так и развязать недолго! — беззаботно откликнулся Мерл.       Бет нахмурилась.       — Это все хорошо, — сказала она, — только на самом деле нам сначала надо найти остальных. И вместе решить, куда поедем и что будем делать дальше.       — Кого остальных? Шерифа, что ли?! Ну нет, это уж дудки! Был шериф, да весь кончился. Вышел из доверия. Блин, два проеба за три дня! Да его не то что слушать больше нельзя — его к живым людям подпускать опасно, шерифа вашего, еби его в рот!       Бет и хотела бы вступиться за Рика, но не нашла убедительных доводов.       — Ну, а как же Мэгги? Гленн? Папа?       — За сеструху твою я спокоен. Она девка боевая, да и китайчик ее не промах — на большой дороге не пропадут! Вот старикан — дело другое. С ним, конечно, сложнее… Говоришь, видела, как он уезжал?       — Да, на автобусе. С Лилли.       — С кем? А, с этой, что ли — Губернаторской женой. А еще кто с ними был?       — Не знаю. Мне кажется…       Бет задумалась, припоминая. Да, в тот момент, когда Лилли помогала Хершелу забраться в автобус, за рулем точно никого не было. В окнах автобуса она тоже никого не видела. По крайней мере, взрослых. Интересно, а что с рыженькой дочкой Лилли? Хоть бы она тоже спаслась!..       — Кажется, никого. Только они вдвоем.       — Вдвоем?! –Тут Мерл длинно и грустно присвистнул. — М-да, влип твой батя! Эта дамочка, по ходу, даже ствол в руках держать не умеет!       — Откуда ты знаешь?       — Дак видел. Девчонку ее, можно сказать, уже едят — а она со стволом стоит рядом, трясется и глазами хлопает. А потом такая… — И он передразнил тоненьким голоском: — «Ах, Брайан, что же это ты не прибежал и нас не спас?» Нет, с этой телкой на большой дороге каши не сваришь!       — Ой, Мерл… что же нам делать? Надо их найти!       — Да не кипешись, блонди. Утро вечера мудренее. Ночь переночуют — заныкаются куда-нибудь, на это-то у твоего старика ума хватит. Хавка и вода на день-другой в автобусе есть. А завтра начнем их искать. У них же вроде рация была, верно?       — Да, в автобусе есть рация…       — Ну вот. И у нас в танке есть.       — И у меня тоже! — вдруг вспомнила Бет, нащупав «мобильник» в кармане. — Туристическая рация, которую утром нашел Зак. Мы проверяли, она работает!       На миг она вздрогнула, вспомнив, как включила эту рацию и услышала что-то… что-то очень странное — но тут же поспешила выбросить эту мысль из головы. Ей показалось. Да, разумеется, просто показалось.       — Смотри-ка, а ты запасливая! — хмыкнул Мерл. — Ну, блондиночка, теперь не пропадешь! Потеряешься — сразу набирай СОС! Так, мол, и так, дядюшка Мерл, спаси-помоги — и я живо за тобой на танке прикачу!       Бет рассмеялась в ответ, чувствуя, что снова краснеет. Было и радостно, что Мерл готов ее спасать, и обидно, что он снова разговаривает с ней, как с ребенком.       После этого оба замолчали. Бет лежала, глядя в темноту, и думала о том, где сейчас папа и что с ним.       Скорее всего, Мерл прав: они остановились на ночлег в каком-нибудь укромном месте. В автобусе ходячие их не достанут — если только не появится стадо в сотню голов. Запасы… да, и еда, и вода в автобусе есть — по крайней мере, были два дня назад. Но совсем немного. Хорошо, если хватит на день. А что будет дальше — если ни Бет с Мерлом, ни кто-нибудь еще из группы их не найдут?       Не стоит волноваться, уговаривала она себя. Папа всегда говорит: меняй то, что можешь изменить, а что не можешь — в том положись на Бога и не тревожься. В конце концов, не совсем же они беспомощные! Да, папа старый и плохо ходит — зато метко стреляет и умеет выживать; как и вся их семья, он целую зиму провел на большой дороге. А Лилли молодая и здоровая. Ну и что, что не умеет убивать ходячих? — это дело поправимое. Бет тоже поначалу и не умела, и боялась — но научилась же! Всему можно научиться, главное — быть хорошим человеком. А Лилли помогла папе выбраться из ловушки: значит, она точно человек хороший…       А еще ее очень жалко. Только представить: вот так живешь, живешь спокойно, и вдруг узнаешь, что твой муж… ну, одним словом, что твой муж — Губернатор! Ужас какой! Бет, наверное, на ее месте просто с ума бы сошла…       — Мерл, — позвала она вдруг, не открывая глаз, — а я знаешь чего не могу понять? Вот они все — из той группы — называют Губернатора Брайаном. Но ведь в Вудбери его как-то по-другому звали?       — А? — сонно откликнулся Мерл. — Ну да. Филипом его звали. Зачем имя поменял? Да хрен его душу знает. А зачем он всех своих перестрелял и Вудбери сжег? — И он душераздирающе зевнул. — Ебнулся мужик, чему тут удивляться. Давай-ка, блонди, спи лучше, у нас на завтра дел полно.       — Ага, — ответила Бет. — Спокойной ночи, Мерл!       — Хм… и тебе того же, блондиночка!       Бет сунула ладонь под голову и снова закрыла глаза.       Наверное, Мерл прав, сонно думала она. Отказаться от имени, с которым прожил всю жизнь — есть в этом что-то ненормальное. И жуткое. Как будто покончить с собой, только так, чтобы не умирать по-настоящему, а оставить себе дорогу назад… Но думать о Губернаторе и о том, что творится у него в голове, было жутко, а о самоубийствах — и того хуже; и Бет перевернулась на другой бок и принялась думать об именах.       Имя — это ведь очень важно. Это часть тебя, такая же, как отражение в зеркале. В каком-то смысле имя и есть ты. Не все это понимают. Вот Мерл не понимает — и все время зовет ее «блондиночкой» и прочими дурацкими прозвищами, хоть она и просит так не делать. Но Бет знает точно: очень многое зависит от того, как тебя называют и как называешь себя сам.       Раньше, до конца света, она для всех была Бетти. Бетти — обожаемый поздний ребенок в большой семье Гринов. Бетти — маленький ангелочек. Все на нее умилялись. Ах, Бетти — очаровательная девочка, такая талантливая, такая не от мира сего! Ох, Бетти — она такая хрупкая, нервная, ее надо беречь!.. Бетти — жалкое, бесполезное существо, созданное для того, чтобы с него сдували пылинки. Ничего не знающее и не желающее знать, кроме своих книжек и нот.       Но два года назад, после того — того, о чем никогда ни с кем не разговаривала, о чем даже наедине с собой страшилась и стыдилась вспоминать — Бетти дала себе слово: она никогда больше не будет слабой.       И первым делом превратилась в Бет.       Нелегко было переучить родных, особенно папу — но она сумела настоять на своем. Бетти Грин — девочка-припевочка, глупенькая, боязливая, чуть что — в слезы, всегда слушается старших и позволяет другим все решать за себя; ее больше нет. Бет Грин — совсем другое: это человек взрослый и ответственный. Человек, на которого можно положиться.       А когда-нибудь — если доживет — это имя тоже станет ей тесно, и Бет превратится в Бетани Грин, солидную даму. Может быть, с мужем и детьми. Конечно, в нынешнее время так далеко загадывать нельзя — но помечтать-то можно! Бетани Диксон… разве плохо звучит?       Конечно, папа будет недоволен. А Мэгги — та просто с ума сойдет! Ну что ж, придется им смириться. Бет уже взрослая и может сама решать, как ей жить.       Бетани Диксон… и домик где-нибудь в глухом лесу, куда ни ходячие, ни злые люди не доберутся… и яблоневый сад…и ряды книг на полках вдоль стен, и керосиновая лампа по вечерам… и дети…и Мерл возвращается с охоты, а она встречает его на крыльце…       На этой мысли Бет погрузилась в сон. Ей снилось, как Тихий океан, огромный и вечный, с пушистой пенной бородой, поднимает ее на руки-волны и баюкает, бережно и нежно, в огромной загрубелой ладони, похожей на руку Мерла.

***

      Он шел по ночному лесу, прижимая к груди крепко спящую Джудит. Все было тихо кругом — ни пения ночных птиц, ни дуновения ветерка. Лишь ветви уродливых, искривленных деревьев по сторонам тропы безмолвно качались в безветрии– качались друг с другом не в такт.       Под ногами мягко пружинили кочки и хлюпала болотная жижа. Черное небо над головой смотрело острыми злыми глазками звезд. Мертвенно-белые огни, слабо мерцающие впереди, указывали путь во мраке.       Чем дальше, тем сильнее хлюпало под сапогами, тем глубже ноги уходили в трясину; и на смену вере приходили сомнение и безотчетный страх.       — Лори! — позвал Рик.       Голос прозвучал как-то плоско, безжизненно — словно и сам воздух в этом странном лесу был иным и по-иному распространял звук.       — Лори! Ты говорила, что Терминус — это крепость, надежное убежище. Но где же его стены и ограждения?       Огоньки впереди замигали ярче, заблистали голубовато-зеленоватыми переливами.       — Рик, дорогой мой Рик! — раздался напевный голос, доносящийся словно сразу со всех сторон. — Наши стены не из дерева и камня. Дух резонанта — вот наша защита, воля его — наша ограда. Скоро, совсем скоро, любимый, ты станешь нашей живою стеной!       Гордая мысль о его высоком предназначении изгнала страх; и Рик пошел дальше.       Хлюпанье и чмоканье под ногами сменилось влажным скрипом. Теперь он шел по деревянным мосткам. Подгнившие доски скрипели и прогибались под его тяжестью; по краям их горели бесшумным и бездымным пламенем болотные огни.       — Лори! –позвал Рик, вновь охваченный сомнением. — Ты говорила, что Терминус — это город. Но где же его дома? Здесь нет ничего, кроме болота!       — Рик, милый мой Рик! — отвечал напевный голос в мозгу. — Наши дома не из камня и дерева. Оглянись вокруг — и увидишь!       Рик оглянулся вокруг себя — и увидел в мертвенно-белом свете болотных огней, как из воды по обеим сторонам мостков поднимаются бесформенные темные глыбы. Там, где на них падал свет, они принимались менять очертания и становились похожи на строения — или, скорее, развалины каких-то древних строений. Но и при свете, как и во тьме, ничем не походили они на жилища людей. Изломанные линии, кривые стены, словно покрытые какими-то наростами и бородавками, вздутые крыши, болезненно-острые и немыслимо тупые углы — все в них было чуждо человеческому глазу, все внушало омерзение и страх.       «Что я делаю здесь? — спрашивал себя Рик. — Как я оказался в этом странном месте? Откуда Джудит, почему я не помню, как ее нашел — и где Карл?»       — Лори! — позвал он в третий раз. — Ты говорила, что в Терминусе все мертвые живы и ждут своих любимых. Но где же они?       — Рик, бедный мой Рик! — отвечал ему сладкий голос — и каждое слово как будто вонзало в сердце ледяную иглу. — Мы здесь, у тебя под ногами. Открой глаза и посмотри!       Рик взглянул вниз — и застыл, охваченный неведомым прежде ужасом.       Мостки у него под ногами расплывались, растворялись, рассыпались в прах, пожираемые черной болотной водой и мертвым огнем. Он стоял на крошечном островке посреди трясины; а из трясины, из немыслимой глубины, освещенные блуждающими огнями, тянули к нему руки тысячи утопленников. Куда ни посмотри — видел он разбухшие тела, скрюченные когтистые пальцы, свирепые оскалы и белесые глаза, горящие ненасытным голодом.       А прямо перед ним покоилась в воде Лори — в белом свадебном платье, такая же, какой являлась ему в былых видениях. Распущенные волосы ее черными змеями трепетали в воде, глаза были закрыты, и на алых губах цвела легкая блаженная улыбка. Лицо было еще прекраснее, чем ему помнилось; портила его лишь глубокая морщина на лбу.       В оцепенении, не в силах шевельнуться или вздохнуть, Рик смотрел, как складка на лбу у Лори раздвигается, словно трескается; как в провале открывается третий глаз, вертикальный и черный, без зрачка — и смотрит прямо на него…       — Отдай мне мою дочь, Рик! — Губы ее не шевелились — этот голос звучал у него в мозгу. Мощный голос, которому невозможно противиться.       Все в нем содрогалось от ужаса и омерзения, все кричало: «Нет!» Но руки разжались сами собой — и Джудит полетела вниз, в черную воду…       — Папа!       Рик открыл глаза — и встретился с пристальным взглядом Карла.       Вокруг было темно; стояла глубокая ночь. Не сразу Рик вспомнил; он гнал машину, пока не выбился из сил, а потом съехал на обочину и заснул за рулем.       — Ты кричал во сне, — тихим, напряженным голосом сказал Карл.       — Да… кошмар приснился.       — А что тебе снилось?       — Не помню.       Хотел бы он в самом деле об этом забыть!       Рик покосился на сына. Карл сидел, сжавшись, на краю сиденья; брови его были нахмурены, и на лице застыло то суровое, обвиняющее выражение, которое Рик ненавидел. Так же смотрел на него Карл после смерти матери — и каждый раз, встречаясь с ним взглядом, Рик спрашивал себя: чем, черт побери, он провинился перед небесами, что собственный сын, ради которого он не раз рисковал жизнью, сделался ему врагом?       — Во сне ты говорил что-то про… про Терминус, — поколебавшись, тихо добавил Карл.       В этот миг Рика осенило. Что-то в голосе сына –быть может, неуверенность или легкая дрожь — открыло ему истину; и эта истина потрясла его, словно пощечина.       Нет никакого обвинения, понял он вдруг. То, что я принимаю за враждебность — едва скрытый страх. Мой сын меня боится. Или, быть может, боится за меня — но здесь это почти одно и то же.       Господи, что же он творит с Карлом — и с собой?!       — Послушай, Карл, — торопливо заговорил Рик. — Забудь то, что я болтал вчера. Это было просто… ну, просто шок. От потрясения. Я сам не понимал, что говорю. Но теперь все прошло. Разумеется, нет никакого Терминуса. Это ерунда, сон, болезненный бред!       — Правда? — недоверчиво переспросил Карл.       — Конечно, правда! — ответил Рик. Он убеждал Карла с таким жаром, словно от этого зависела жизнь их обоих. — И, послушай, ты прав насчет Джудит. Разумеется, она жива! Жива и где-то здесь, рядом. Мы непременно ее найдем. А потом и остальных. Заново соберем группу, отыщем новое укрытие. Может быть, через неделю или через две, когда ходячие разойдутся, попробуем вернуться в Тюрьму. Снова ее очистим, починим заборы... Почему бы и нет? Ничего еще не кончено, Карл, вот увидишь, все еще можно исправить! Обещаю тебе, я все исправлю!       — Папа!.. — вдруг по-детски всхлипнул Карл и, подавшись всем телом к отцу, уткнулся ему в плечо.       Рик судорожно прижал сына к себе; в глазах его стояли слезы.       «Не отдам! — думал он. — Ни тебя, ни Джудит. Никому не отдам!»