Убежище

      На город опустились сумерки, и с ними пришло молчание. В окнах не горели огни, не слышалось ни голосов, ни звуков музыки. Соседские дворы были пусты и темны, и Кэрол, садясь за руль, спрашивала себя: полно, точно ли за этими веселенькими оградками кто-то живет? Быть может, это тоже иллюзия, один из обманов этого загадочного места?       Рев мотора взрезал тишину. Кэрол почти ждала, что вслед за этим взвоет тревожная сирена, вспыхнут прожектора, или безымянные соседи вдруг вывалят на улицу и, с сияющими улыбками и пустыми глазами, выстроятся цепью у нее на пути — однако ничего не произошло. Главная улица Терминуса оставалась темна и пустынна. Ничто не мешало ей уйти.       — Все в порядке, детка? — обернувшись, спросила Кэрол.       София на заднем сиденье промолчала.       — Что ж, поехали!       Мчась в сторону городской окраины, Кэрол то и дело тревожно посматривала в зеркало заднего вида — нет ли погони? В то, что ее просто отпустят, не верилось. Погони не было; но каждый взгляд в зеркало порождал странное, щекочуще-тревожное чувство. Что-то не так было с этим зеркалом, и Кэрол никак не могла сообразить, что: то ли не отражалось нечто такое, что должно там быть, то ли, наоборот, отражалось что-то лишнее.       «Не все ли равно? Скоро выберемся отсюда, и все эти странности закончатся. Не надо даже об этом думать. Думай о Дэриле. Скоро, совсем скоро ты увидишь Дэрила!»       Промелькнули за окном последние дома, и дорога пошла круто в гору. Теперь со всех сторон обступал ее лес. Кроны деревьев, подступающих к самым обочинам, сплелись и прикрыли узкую извилистую дорогу плотным шатром: даже днем, должно быть, здесь было темновато — теперь же стояла почти непроглядная мгла. Кэрол сбросила скорость, включила ближний свет и поехала осторожно, чтобы ни на что не наткнуться в темноте.       Если они уже за пределами города — в любой момент могут появиться ходячие. При этой мысли Кэрол неуютно поежилась, вспомнив, что из оружия у нее при себе только кухонный нож. Но как узнать, пересекли ли они Сферу? Никакой зримой границы Кэрол не видела, прислушиваясь к себе, тоже ничего необычного не ощущала — просто ехала и ехала вперед.       Деревья за окном раскачивались на ветру; ветки их царапали крышу «форда-эксплорера». Порой свет фар выхватывал из темноты кружащиеся в воздухе золотистые или ржаво-бурые листья.       Кэрол еще сбросила скорость и присмотрелась. Ей кажется — или ветер дует словно сразу с нескольких сторон?       Да, так и есть: ветви деревьев вокруг раскачиваются по-разному. Друг с другом не в лад.       Черт, лучше бы уж ходячие! С ними как-то спокойнее.       «Все нормально, — говорила себе Кэрол, стараясь не обращать внимания на растущую тревогу. На зудящее ощущение неестественности, неправильности всего, что ее окружает. — Мы на правильном пути. Уже недолго осталось…»       В этот миг на капот «форда» прыгнул зверь.       Неизвестный зверь, не подходящий под описание ни одного из обитателей лесов Джорджии. Не слишком большой — что-то среднее между огромной белкой и барсуком-недоростком — со свалявшейся шерстью в грязно-бурых пятнах, он распростерся на стекле, раскинув лапы, словно пытался задержать машину. Когти зверя скребли по стеклу, оставляя на нем глубокие борозды. Кэрол заметила вытаращенные глаза и оскаленную пасть, полную черных, острых, как иглы, зубов.       Вскрикнув от неожиданности, Кэрол резко затормозила, а затем снова рванула вперед. Неведомый зверь свалился под капот и исчез.       Кэрол остановилась, чтобы перевести дух. Мелькнула мысль выйти из машины и поискать зверька — в конце концов, там, куда они держат путь, еда на дороге не валяется — но почти сразу Кэрол поняла, что этого делать не будет.       Да, ей страшно — и не стыдно в этом признаться. Дэрил многому ее научил, благодаря его урокам по лесу Кэрол ходила, как по собственному дому — и сейчас все яснее чувствовала: в этом лесу, где совсем нет подлеска, а стволы покрыты какой-то белесой плесенью, где деревья растут слишком близко друг к другу и машут ветками не в такт, ни гулять, ни охотиться не стоит. И эта белка-переросток со стальными когтями и рыбьими зубами едва ли сгодится в пищу.       По-хорошему, даже останавливаться здесь не следует.       И правда, лучше бы стадо ходячих — с ними хоть понятно, что делать!       Давным-давно уже Кэрол не вспоминала о Боге — если не считать церкви в Терминусе и молений за резонанта; но сейчас инстинктивно потянулась рукой к горлу, нащупывая крестик, который не снимала много лет.       Крестика не было.       Кэрол несколько раз глубоко вздохнула, стараясь вернуть себе спокойствие.       — Так, — сказала она вслух. — Ладно. Детка, ты как там? Все нормально?       София не ответила: она сидела, съежившись у окна, бледная и неподвижная, как кукла.       — И только-то? — громко продолжала Кэрол, сама не очень понимая, к кому обращается. — Нашли чем испугать! Страшная зубастая белка! Серьезно, кто-то думал, что, увидав это чучело, я с плачем побегу назад?       Лес молчал.       Кэрол нажала на газ. Теперь дорога пошла под гору; ехать стало легче. Скоро лес за окнами начал редеть, потянулся кустарник, и впереди замигали огни фонарей. Наконец-то! Там, впереди, жилье, там люди! На полной скорости Кэрол вылетела из леса… и, чертыхнувшись, ударила по тормозам.       Она стояла у ворот своего дома в Терминусе.

***

      По коридору второго этажа ползли жирные клубы дыма; утробное рычание и вой ходячих сливались с ревом и треском огня.       Спотыкаясь, нащупывая рукой стену, брел по коридору мальчик лет десяти. Грудь раздирал кашель; закопченные очки почти не пропускали свет. Правой рукой он сорвал очки, попытался на ходу протереть их полой рубашки — но уронил, и хрупкие стекла хрустнули под ногой.       Кричать он не мог — слишком першило в горле. Да и страшно звать на помощь — услышит ли кто-нибудь, кроме ходячих? Что, если живых, кроме него, в корпусе С не осталось?       Дверь одной камеры, занавешенная простыней, была приоткрыта. Патрик юркнул туда, с облегчением вдохнул относительно чистый воздух. Близоруко прищурившись, огляделся вокруг.       Куча одеял на койке зашевелилась; из-под нее вынырнула взлохмаченная белокурая голова.       — Что горит? — спросила Лиззи. Голос у нее был сиплый, глаза красные и опухшие, словно она тоже бродила в дыму. Или долго плакала.       Патрик мотнул головой вправо.       — Это на кухне. То есть началось на кухне. Когда пришли ходячие, там как раз ужин готовили — ну и… ну и вот.       Лиззи спустила ноги с койки. Тяжело, по-взрослому, вздохнула.       — Все не так должно было быть, — сказала она. — Такого я совсем не хотела. Мне просто нужно было обрести Силу и уйти отсюда, понимаешь?       Патрик не понял ничего, но на всякий случай кивнул.       — Ну ладно, что уж теперь, — снова вздохнула Лиззи. Спрыгнула на пол и двинулась к дверям.       — Куда ты? — Патрик схватил ее за рукав. — Там с одной стороны пожар, а с другой ходячие. Целое стадо!       — Думаешь, я не знаю? — презрительно дернув плечом, Лиззи скинула его руку.       Патрик смотрел на нее во все глаза. О том, что Лиззи обманщица, он помнил; но сейчас не время играть в игры. Однако держится она спокойно и уверенно, говорит так, словно понимает, откуда взялись ходячие и что происходит… Вдруг и вправду знает, как отсюда выбраться?       Словно угадав его мысли, она обернулась и вопросительно взглянула на него.       — Что ты хочешь делать? — спросил Патрик.       — Долго рассказывать.       — Нет уж, на слово я тебе больше не поверю! Объясни! — И закашлялся — дышать в камере становилось все труднее.       — У тебя есть выбор, — пристально глядя на него, заговорила Лиззи.       Розоватый отблеск огня подсвечивал ее волосы: на миг Патрику показалось, что от лица девочки в полумраке исходит розово-золотистое сияние, а яркие голубые глаза ее светятся каким-то собственным светом.       — Можешь остаться здесь, забиться под койку, сидеть и дрожать, пока не задохнешься в дыму. Или пока тебя не съедят. А можешь поверить и пойти за мной. И выжить. Выбирай.       Мальчик судорожно сглотнул — и кивнул.       Лиззи приподняла бровь; она ждала ответа.       — Хорошо, — с трудом проговорил Патрик. — Я… извини за вчерашнее. Я тебе верю.       — Точно веришь?       — Точно.       — И пойдешь за мной?       — Пойду, — почти прошептал он.       — Отлично. Пошли.       Вместе они вышли в коридор. Лиззи решительно зашагала прочь от эпицентра пожара — к лестнице.       — Я только что оттуда, их там целая толпа… — пробормотал у нее за спиной Патрик.       — Заткнись, — бросила Лиззи, не оборачиваясь. — Просто иди за мной. Не отставай. И молчи, говорить буду я.       «Она что, с ходячими разговаривать собралась?!» — с испугом подумал Патрик. Он все яснее понимал, что ввязался в опасную историю. Что, если Лиззи не просто обманщица — вдруг у нее неладно с головой? Вдруг и вправду верит, что может командовать ходячими? Что, если сейчас радостно бросится им прямо в пасть, и его за собой потащит?       Однако в одном она права: другого выхода нет. Так и так — или он задохнется, или съедят. Если съедят — это, по крайней мере, быстро…       Ходячие, сбившиеся в кучку в конце коридора, заворчали, поворачивая головы в сторону детей. Патрик вздрогнул: все инстинкты его кричали: «Беги!» Но Лиззи уверенно шла вперед.       До боли закусив губу, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, Патрик шагал за ней.       Даже хорошо, что очки разбились, мелькнуло у него в голове. По крайней мере, он не видит ходячих во всех подробностях. Лишь смутные темные силуэты, от которых исходит нестерпимая вонь — и озаренную пламенем фигурку Лиззи.       Мертвецы переминались на месте, поворачивали друг к другу уродливые головы, словно о чем-то совещались. Несколько темных фигур двинулись к детям, протягивая к ним руки.       Лиззи не остановилась, даже не замедлила шаг.       — Пропустите меня! — крикнула она, почти поравнявшись с мертвецами — во весь голос, уверенно и звонко. — Я иду в Терминус!       И Патрик, потрясенный почти до обморока, увидел, как ходячие расступаются перед ней.       С недовольным глухим ворчанием, скаля зубы и цепляясь за воздух когтистыми лапами — но расступаются покорно, пятятся назад, словно какая-то незримая сила теснит их к стенам.       Прямая, как стрела, с гордо поднятой головой шла Лиззи по коридору из гниющей человеческой плоти; а за ней, кашляя и утирая рукавом слезящиеся глаза, неровными шагами спешил Патрик. Он верил, о, теперь он верил всему и боялся лишь одного — отстать, не угнаться за своей спасительницей! Ходячие рычали и тянули к нему лапищи, но он смотрел только вперед. На Лиззи. Стоит хоть на миг упустить ее из виду — и он пропал; но, пока Лиззи рядом, пока отблеск ее сияния падает и на него — он будет жить…       В этот миг Патрик споткнулся о выставленную вперед ногу мертвеца и с размаху полетел на пол.       Короткий вскрик испуга и боли разорвал воздух. Но Лиззи, не оборачиваясь, шла вперед.       Патрик попытался встать, но не смог — колено пронзило болью. Над головой послышался утробный рык. В тот же миг ходячая с другой стороны, радостно взвизгнув, перевалилась через невидимую черту и неверными шагами двинулась к нему.       — Лиззи! — отчаянно закричал Патрик, пытаясь подняться.       Лиззи повернула голову на крик — взметнулась золотистая коса. Мутным, расплывающимся от слез взглядом Патрик увидел, что девочка улыбается.       — Пока-пока, предатель! — бросила она и зашагала дальше, к лестнице.       Душераздирающие крики звучали ей вслед, но Лиззи больше не оборачивалась.       Все оказалось еще проще, чем она думала.       И нечего было реветь. На самом деле все к лучшему. Смерти нет — значит, все, кто погиб в Тюрьме, и Мика, и все прочие, вернутся к жизни в Терминусе. Будут жить вечно и счастливо. И знать, кому они этим обязаны.Теперь-то никто не посмеет над ней смеяться!       И Патрик… как забавно он визжал — словно крыса, когда вспарываешь ей брюхо ножом! Он тоже вернется. А она убьет его снова… и снова… и снова…       И это будет очень весело.

***

      По дороге, залитой закатным заревом, мчался прочь от погибающей Тюрьмы «гранд-чероки». На переднем сиденье рядом с отцом съежился Карл. Рик стискивал побелевшими пальцами руль и смотрел вперед; с самого отъезда из Тюрьмы он не произнес ни слова.       Вдруг из-за поворота навстречу им вылетел другой автомобиль — серый внедорожник с помятым крылом, покрытый пылью и грязью почти до крыши. Две машины неслись друг на друга, казалось, столкновение неизбежно — но в последний миг, словно опомнившись, Рик вывернул руль. Успел повернуть и другой водитель; автомобили промчались друг к другу вплотную, едва не «поцеловавшись» бортами, и разошлись.       В эти несколько секунд Карл успел разглядеть человека за рулем внедорожника — и подскочил на месте.       — Папа! — восклицал он в страшном волнении, инстинктивно нашаривая на поясе револьвер, которого там уже не было. — Ты видел? Это же… Пап, ты его видел?!       — Кого? — не поворачивая головы, хрипло спросил Рик.       Голос его звучал, словно у больного или у пьяного — и Карл понял, что отца сейчас лучше не трогать.       Закат догорал, и небо впереди окрашивалось серым — цветом тления. За окном замелькали дома соседнего вымершего городка. Промелькнуло странное сооружение: длинная баррикада метров в шесть-семь высотой, зияющий пролом в ней, и за проломом — остатки старого пожарища.       — Папа! — снова заговорил Карл. — Смотри! Это же Вудбери, правильно?       Рик не отвечал.       — Пап, а ведь мы можем там укрыться! Дома сгорели — но ведь там были подвалы, гаражи, это-то все осталось! Давай найдем укрытие, переночуем там, а завтра начнем искать…       — Там нет ничего, кроме пожарища и развалин, — не поворачивая головы, тускло откликнулся Рик. — Нет, Карл. Ни в Тюрьме, ни в Вудбери больше делать нечего. Мы найдем убежище — но в другом месте.       «Папа что-то придумал, — подумал Карл. — У него есть план». Но сам не знал, причина ли это успокоиться — или встревожиться еще сильнее.       Карл не боялся никого и ничего на свете, это верно — но одного все-таки боялся. Сильнее смерти, сильнее неизвестности, сильнее потери близких. Боялся, что папа снова…       («Сойдет с ума»? Нет, такое Карл не мог выговорить даже про себя.)       …снова станет таким же, как был, когда умерла мама. Другим. Превратится в чужого человека, непредсказуемого и страшного. Начнет кричать на людей ни за что, бить кулаками в стены и разговаривать с молчащим телефоном. И в следующий раз, может быть, уже не сможет вернуться.       Уже совсем стемнело, когда Карл решился заговорить с отцом в третий раз.       — Знаешь, папа, — начал он, — я вот подумал: если бы ходячие схватили Джудит, они бы никуда ее не понесли, а сожрали прямо там. Верно? Значит, мы бы нашли… ну, тело, одежду, кровь, все такое. А там ничего не было! Даже на колыбельке не было крови! Значит, она жива! Точно тебе говорю, пап, она жива! Кто-то ее спас и увез с собой. И мы обязательно ее найдем! Правда, пап?       — Разумеется, — рассеянно, словно думая о чем-то другом, ответил Рик. — Не о чем тревожиться, Карл. Очень скоро мы снова с ней встретимся.       Карл с облегчением перевел дух — но только на секунду. Ибо в следующую секунду Рик повернул к нему серое, словно у ходячего, лицо с лихорадочно горящими глазами; и, когда заговорил снова, Карл понял, что худшие его страхи становятся явью.       — Есть место, Карл, — заговорил Рик негромко, как бы про себя. — Оно скрыто от всех, но я знаю туда дорогу. Особое место. Надежное убежище. Там ждет нас Джудит. И твоя мама, и Мишонн, и все, кто погиб сегодня — все они ждут нас там. В Терминусе.

***

      Серый внедорожник с помятым крылом, покрытый пылью и грязью почти до крыши, на полной скорости подлетел к воротам Тюрьмы — и остановился.       Последние несколько часов водитель его мчался, все прибавляя и прибавляя скорость. Какое-то предчувствие гнало его вперед. Но он опоздал — и больше спешить было некуда.       Об этом говорили поваленные секции забора и распахнутые настежь ворота. Об этом кричали черные пятна копоти на стенах тюремного корпуса, клубы дыма и языки пламени из окон. И ходячие, бесцельно бродящие по развалинам, скалились об этом ему в лицо.       Все зря. Двухдневная бешеная гонка. Коробки с консервами и лекарствами в багажнике и на заднем сиденье. Автомат, снятый в Мейконе с ходячего полицейского, и револьвер — откуда, не стоит вспоминать. Лихорадочные прикидки: как убедить, какие найти слова, чтобы на этот раз ему поверили — или хотя бы сразу не убили… Все зря.       Ходячие на развалинах, привлеченные шумом мотора, поворачивали головы и, один за другим, неторопливо направлялись в его сторону. Он вглядывался в них до рези в единственном глазу — и многих узнавал; но тех двоих, что страшился увидеть — женщины и девочки — среди них не было.       Знакомая фигура привлекла его внимание. Впереди небольшой группы ходячих, низко опустив голову и раскачиваясь на ходу, брела к нему Мишонн.       При виде ее Губернатор, быть может, испытал бы злобное торжество; Брайан Хэриот не ощутил ничего, кроме горечи.       Он не успел ей отомстить. И простить не успел. Все просто оборвалось, внезапно и бессмысленно. Как и должно было быть. Пару дней — или лет — новый мир позволял своим пленникам играть в идиотские игры, воображая себя живыми; а потом пришли ходячие. И любимые, друзья, враги, все вперемешку полетели в небытие, как летит в мусорную корзину смятая газета.       Чего еще ждать от погибшего мира, насквозь пропитанного тлением? На что надеяться тому, кто стал его частью, его орудием? Все здесь уже мертво. Гнилые тела. Гниющий, распадающийся разум. Все рушится, разлагается, утекает, как вода сквозь пальцы. А что удается ненадолго удержать — то разрушаешь сам. И вокруг тебя, и в тебе самом — только гниль и пустота…       Все мы здесь — ходячие мертвецы. Просто не все еще это поняли.       Хрипло рыча и блестя белками глаз из-под растрепанных дредов, Мишонн ковыляла к нему. За ней следовали еще трое или четверо. Он представил, как они набрасываются на него, валят наземь, сдирают мясо с костей; как потом он встает — изуродованный, но все еще узнаваемый — и отправляется вместе со своими убийцами в бесконечное, бесцельное странствие… Нет, не стоит. Слишком мерзко. Лучше уж старая добрая пуля в лоб.       Мишонн была уже совсем рядом. В левой руке сжимала бесполезный меч, и острие со скрежетом царапало асфальт: как видно, даже смерти оказалось не под силу выбить у нее из рук оружие. Почему она не бежала? Прикрывала других? Или, быть может, когда смерть оскалилась в лицо, и ей умереть показалось проще, чем жить?..       …Стоп!       Он вскинул револьвер. Несколько выстрелов разорвали воздух, словно погребальный салют. Мишонн упала навзничь, раскинув руки; следом рухнули, один за другим, ее спутники. Другие ходячие, поодаль, привлеченные выстрелами, завертели головами и двинулись к воротам — но он даже не смотрел в их сторону.       Мишонн прикрывала своих, лихорадочно думал он. Отвлекала ходячих на себя, чтобы дать другим возможность уйти. Да, все так: распахнутые ворота, разбросанные по двору вещи, отпечатки шин на пыльной земле — все здесь говорит о торопливом, беспорядочном бегстве. Скорее всего, многие выжили. По дороге в Тюрьму ему встретилась машина с беглецами — наверняка не единственная. Люди садились в машины и разъезжались в разные стороны.       И, если у Граймса был хоть какой-то план эвакуации — женщин и детей должны были спасать первыми.       Значит, ничего еще не кончено! Лилли и Меган живы. Да, живы, потому что… потому что просто не может быть иначе!       Они где-то здесь, в окрестностях Тюрьмы. Потрясенные, напуганные. Без крыши над головой. Быть может, без самого необходимого — вряд ли у беглецов было время собирать вещи, бежали в чем были. И теперь ясно увидели, что без него им не выжить. Но они живы — это главное! Дальше все просто. Он их найдет. И никогда, никуда больше не отпустит от себя…       Перед тем, как сесть в машину, он бросил последний взгляд на стены Тюрьмы — и вдруг застыл на месте.       Опять.       Ночью в том безымянном городке. Потом дважды в Мейконе. Один раз по пути сюда. И теперь здесь.       Слова разные — смысл всегда один.       И каждый раз он говорил себе, что в следующий раз будет готов. Что больше не позволит застать себя врасплох. Когда трещины или пятна на стене снова превратятся в обращенный к нему призыв, это не выбьет его из колеи. В конце концов, галлюцинации –это не так уж страшно. Бывает… бывало и хуже. Пока отличаешь бред от реальности, пока помнишь, что никаких надписей на самом деле нет — все в порядке. С галлюцинациями вполне можно жить.       Так говорил он себе — и каждый раз ошибался.       Вот и сейчас черные полосы копоти на серой стене Тюрьмы извивались, переплетались, ухмылялись ему в лицо. Складывались в слова. Мутные, почти бессмысленные — но они и не нуждались в понимании. Что толку «понимать» танк, который едет прямо на тебя? Он просто есть. Его не спросишь, что он имеет в виду. Не уговоришь подождать, не перехитришь, не отобьешься. Или бежишь — или твои кости хрустят под гусеницами.       Черные, жирные, извивающиеся, словно щупальца какой-то подводной твари. Пожирающие мир вокруг себя. Абсолютно реальные. Реальнее стены, на которой написаны. Важнее толпы ходячих вокруг. Важнее Лилли и Меган. Важнее всего.

ЧТО ИЩЕШЬ

НАЙДЕШЬ

В ТЕРМИНУСЕ

***

      Кэрол выпрямилась и стукнула кулаком по рулю.       — Да что же это такое?! — пробормотала она. Не будь рядом Софии — выразилась бы намного крепче.       Она уже все перепробовала. Ехала кружным путем. Ломилась по бездорожью, петляя между странными заплесневелыми деревьями. Выходила из машины и, ведя за руку Софию, молчаливую и безразличную, шла пешком. Пробовала даже ехать задним ходом: в какой-то сказке, вспомнилось ей, из заколдованного места можно было выбраться, если идти задом наперед. Сейчас Кэрол готова была хвататься за соломинку.       Все напрасно. Снова и снова она описывала круг и оказывалась возле собственного дома.       «Может быть, я неправильно действовала с самого начала? — подумалось ей вдруг. — Надо было не убегать тайком, а уйти в открытую?»       Над этим стоит подумать. Очевидно, пространство внутри Сферы закольцовано и никого не выпускает наружу. Но Сферой управляет резонант. Или Мэри и Гарет? Кэрол в этом так и не разобралась, и при попытках об этом задуматься начинала болеть голова и путались мысли — но, пожалуй, именно это указывало на то, что смысл в этой идее есть.       Быть может, звучит глупо — но что ей еще остается? Добиться встречи с резонантом, пойти к Гарету — или кто там, черт возьми, настоящий хозяин Терминуса. Прямо, лицом к лицу, спросить, что происходит в этом чертовом городе. И сказать, что хочет уйти.       Уже очевидно, что ее не отпустят. Скорее уж, выйдет как… словом, как с Мишонн в Вудбери. Ну что ж — в открытом конфликте у нее, по крайней мере, появится шанс.       Теперь главное — чтобы это решение не выветрилось из памяти.       — Я хочу уйти! — произнесла Кэрол вслух, обращаясь к неведомым хозяевам Терминуса. Отчетливо и ясно, так, чтобы эти слова врезались в память. — Мне не нужен ваш рай. Не нужны прекрасные грезы. Спасибо за помощь и убежище, но я хочу жить. Я ухожу!       Подняла глаза, машинально ища поддержки у своего отражения… и вдруг замерла, осознав, что не так с зеркалом заднего вида.       С зеркалом-то все в порядке. Что-то не так — и, похоже, очень сильно не так! — с ней самой.       Она в нем не отражается.       Ни она, ни София. Только пустой салон с пустыми креслами.       — София! — Кэрол в страхе обернулась назад.       Какое-то движение в соседнем кресле привлекло ее внимание. Не раздумывая, с быстротой, отточенной годами выживания, Кэрол выхватила нож и занесла для удара. Но холодная скользкая рука с мягкими, как сосиски, пальцами, перехватила ее руку и выкрутила.       Кэрол охнула от боли; нож со звоном упал на пол.       Сиденье рядом с ней уже не пустовало. На нем со злорадной ухмылкой развалился Эд.       Мертвый — но не такой, каким Кэрол видела его в последний раз. Нынешний Эд был синим и разбухшим, как утопленник. От него несло сыростью и гнилью. Из выкаченных белесых глаз текли по бугристым щекам дорожки мутной воды — даже самый наивный человек не принял бы их за слезы. Но страшнее всего был взгляд — совсем не похожий на взгляд ходячего: в нем светился злобный разум и неутолимая ненависть.       Кэрол застыла, парализованная неведомым прежде ужасом и омерзением. Рука, запястье которой сжимал Эд, мгновенно онемела.       — Куда собралась, сладкая моя? — прохрипел мертвец. — Свалить решила? А как же супружеские обеты? «В горе и в радости, в болезни и в здравии…»       — Тебя нет! — собрав все силы, отчаянно закричала Кэрол ему в лицо. — Тебя нет, ты умер, слышишь, сукин ты сын! Тебя нет и никогда больше не будет!       Мертвец широко ухмыльнулся, оскалив два ряда острых акульих зубов.       — Умер, значит? — протянул он. –Да кто бы говорил! На себя посмотри, блядина!       И, схватив ее другой рукой за шиворот, ткнул носом в зеркало.       На этот раз Кэрол увидела там себя. Только не в машине. И от того, что увидела, внутри у нее как будто все оледенело.       Там, в зеркале, она лежала головой в воде. В мутной болотной воде. Грязно-бурая жижа плескалась вокруг нее, играла волосами, гладила по бледным щекам; и из этой жижи поднимались какие-то… жгуты? Змеи? Щупальца какой-то неведомой твари? Черные, длинные, блестящие, одни — тоненькие, как спички, другие — в руку толщиной. Десятки этих щупалец метались вокруг нее, поглаживали, обвивали горло и грудь; те, что потоньше, проскальзывали в ноздри, под закрытые веки, между плотно сомкнутых губ.       Но Кэрол там, в зеркале, ничего этого не замечала.       Кэрол-здесь выла, рвалась из рук Эда, пыталась разбить стекло, чтобы вонзить ему в глаз — или перерезать себе горло. А Кэрол-там безмятежно покоилась в своей водяной могиле. Запавшие глаза ее были плотно закрыты, нос заострился; и на изжелта-бледном лице, и в суровой складке сжатых губ Кэрол-здесь читала свой приговор. В те далекие времена, когда мертвые еще не умели ходить, именно так выглядела смерть. Намного спокойнее, благообразнее — и безнадежнее.       — Это Терминус, сладкая! — прохрипел над ней булькающий голос Эда. — Здесь все мертвые живы!       Она закричала: дико, надрывно, без слов. И когда мертвый муж рванул ее к себе, и акульи зубы впились ей в предплечье, поверх свежего розового рубца — Кэрол продолжала кричать.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ