Тайна Алхимика

      Давным-давно в мистической Праге в часовой башне поселился алхимик. Как говорили люди, он был потомком того самого Фауста, что когда-то заключил сделку с Мефистофелем. Завидя высокого, худощавого юношу в алой мантии, расшитой золотой нитью, они спешили освободить дорогу. Было что-то жуткое в его темно-синих, как сапфир, глазах. А серебристая маска, что он носил, была поводом для множества слухов. Что, мол, обожжен он пламенем ада. Обманул он одного демона. И тот, в знак мести, вырвал его сердце. Но алхимик не умер, а вставил себе в грудь механические часы. Поэтому он не может любить, а маска скрывает жуткие ожоги.       А ночью из окон часовой башни доносилась печальная музыка и тихий смех. Смех, что не мог принадлежать человеку. Музыкальный, напоминающий перелив серебристых колокольчиков. Но утром он неизменно выходил из комнаты один. А горничная не видела ничего, кроме фарфоровой куклы со светлыми, как лунный свет, волосами, алыми губами и фиолетовыми глазами. Странная была эта кукла. Взгляд ее, казалось, следил за каждым шагом, проникая в душу. Выполненная с филигранной точностью, одетая в красивое платье и туфельки, с почти невидимыми шарнирами — кукла была не ребенком, но девушкой. Той, что по ночам моргала в какой-то момент, и в ее груди начинало тихонько стучать алое бархатное сердце, вложенное мастером. Тем, кто вложил душу в свою работу. Кто влюбился в собственное творение, отвергнутый обществом, но создавший идеальную девушку для себя.       Кукла тихонько смеялась, танцевала под звуки его скрипки, легко кружась, хрупкая, но такая живая. Она уже любила своего мастера, своего создателя, той наивной кукольной любовью, которая прячет все. Девушка так и называла его — Мастер, не зная его имени или не зная, зачем оно. Сама не имеющая еще имени, она была Куклой — той, что живее многих. Но — только от заката до рассвета…       И, слыша ее смех, ее голос холодные сапфировые глаза теплели, в них появлялся огонек жизни. И, снимая маску только перед ней, открывал он прекрасное юное лицо. Никаких ожогов на нем не было. Просто он не считал важным, чтобы люди разглядывали его. А слухи… Он над ними смеялся.       Она любила касаться его лица. Своими прохладными пальцами обводила тонкие черты, нос, губы, скулы, подбородок. Мало говорила, но была хорошим слушателем. Иногда просила его почитать для нее одну из книг или заплести волосы — ей нравилось, когда он что-то плел, творил, и потом получалось красивое.       Только для нее творил он сложные алхимические опыты, работал с опасными реактивами и смесями. Лишь бы угодить ей и создать что-то такое же прекрасное, как она сама. Прекрасные украшения, хрустальные цветы, которые от легкого движения воздуха издавали волшебный звон. Сделать все, чтобы слышать ее смех, видеть улыбку.       А она радовалась каждому подарку, бережно складывала в большую коробочку с множеством отделений, подолгу перебирала их, рассматривая, любуясь игрой света… Однажды, когда он подарил ей живой цветок, она удивленно гладила хрупкие лепестки и вдыхала сладкий аромат… И горько плакала без слез, потому как неоткуда было браться слезам, когда тот завял и умер. Совсем…       Да, когда-то он отдал свое сердце. Все, чтобы его творение могло жить. Пусть только ночью, но она была рядом. И… Как объяснить ей, что вечным ничего не бывает. Вернее только то, что делал он и другие. Сохранить жизнь… Даже свою он не мог. Даже, когда у тебя вместо сердца небольшие часы, что насчитывают время до тех пор, пока это выгодно демону. Да, все Фаусты в этом одинаковы.       А она слушала стук его механического сердца вечерами и не знала, что оно ненастоящее. Забиралась на его колени, закрывала глаза и прижималась щекой к его груди. А днем сидела в кресле, неподвижная, но такая же живая, все понимающая.