Лес. Эскаписты

Волк завяз насмерть. Поначалу он заходился диким рёвом от бессильного гнева и скалил зубы на чёрные болотные деревья, но теперь его силы были на исходе. Всё, что ему оставалось — стоять как можно тише в надежде продлить свою агонию. Трясина обволокла Зверя по самую грудь, а сумерки подступали всё ближе. Волк опустил голову и тяжело, сипло дышал от страха и беспомощности. Из жёлтых глаз по тёмной, горбатой, как у бультерьера, морде катились редкие крупные слёзы — впервые за долгое время. Наступала долгая, мучительная и одинокая смерть: он имел право плакать, и никто не стал бы свидетелем его позора. Несмотря на всю его силу, несмотря весь опыт жизни в Лесу, он попался. За деревьями, среди редких чахлых кустов показался свет. Мягкий, но неожиданно яркий, слишком тёплый для лукавого болотного огонька. Волк вгляделся, и отчаявшийся глаз высмотрел в полумраке очертания человеческой фигуры. Свет, неторопливо плывший через перелесок, остановился — его заметили. Волк оскалился, глотая слёзы — бледно-золотой огонек не отпускал взгляд, но смотреть на него, особенно сейчас, было пыткой. Сердце колотилось, кровь грозила разорвать сосуды. Время словно остановилось. Свет дрогнул и поплыл дальше, за деревья. Зверь протяжно застонал — почти завыл, всхлипнул, как ребёнок, неотрывно следя выкатывающимися из орбит круглыми глазами за ускользающим прочь огоньком. Лучше бы он не появлялся, не давал надежду. Уходя, она резанула стиснутое смертным страхом сердце больнее ножа. Первые криволапые тени зашевелились в темноте. Реальные или порождённые бьющимся в лихорадке умом, в трясину они не полезут, нет. Те, что осмелятся, придут позже, когда Зверь уже захлебнётся густой черной жижей. А мелочь подползёт, рассядется чинным полукругом и будет с жадным урчанием наблюдать, как он из последних сил тянет нос из трясины, как обезумевшие глаза бешено вращаются в орбитах. От черных, идеально прямых, как столбы, древесных стволов отделился чей-то силуэт, мягко двинулся вперед, к самому краю трясины. Зверь ещё не успел осознать, а сердце сжалось так, что в голове у него вспыхнули молнии, и в глаза потемнело от боли. К самому носу протянулся странно гладкий и ровный край чёрной палки. Волк судорожно схватился за него и с силой подался вперед, пытаясь втащить могучее тело на единственную опору. Он не видел того, кто молча тянул её с другой стороны, шелестя травой и с чавканьем попадая ногами в мелкие, подёрнутые тиной лужи. Из воды чуть показался живот, и холодный, давящий ужас мгновенно смыло волной жаркого гнева. Теперь Зверь бешено рвался на свободу. Страх смерти обернулся жаждой жизни, которая вливала в него свежие силы и толкала вверх из топи. Желтые глаза Зверя с ненавистью посмотрели в небо. Оно было совершенно чёрным. «Ночь? Но какого же хрена тогда так тихо? Нас уже давно должны были сожрать!» Палка вдруг слабо дернулась, потянула назад, замерла. Волк всем своим существом ощутил, что она вот-вот безвольно упадёт на землю, и болото тут же сожрет его, утянет по самую глотку. Он с рёвом рванул палку на себя, толкнулся, вытянул руки. Пальцы нащупали пухлую травяную кочку и впились в неё когтями. Трясина отпускала, поддавшись неожиданно легко, и Зверь, извиваясь, выполз на относительно твёрдую землю. Он тяжело дышал, лёжа на боку, рык вырывался из горла вместе со смехом. В висках барабаном стучала кровь, перед глазами всё то плыло, то становилось кристально ясным. Очнувшись, он резко поднялся на локтях. Вокруг — ночь, темнота, густая, как само болото. Но вокруг стояла тишина, которую тревожил лишь тихий шелест ветра на сухой листве. Зверь тяжело, неуклюже встал на четвереньки, оглушенный этой тишиной. Палка, которую он только что отчаянно сжимал в пальцах, ярко чернела на траве. Он пополз вдоль неё, остановился, с трудом сосредоточил взгляд. Палка оказалась железной пикой с узким слитным наконечником. Рядом с ней, вяло прихватив пальцами рукоять, лежал человек. Он казался страшно истощённым: руки тонкие, как верёвки, лицо осунулось, больше похожее на прилипшую к черепу обугленную тряпку. Он не шевелился и, кажется, даже не дышал, но Волк почему-то был уверен, что его спаситель жив. Его передернуло от омерзения: как сильно этот странный человек напоминал тварей, что сейчас должны в истерике рвать их на части, завывая на весь Лес. Незнакомец вдруг тяжело захрипел. Волк настороженно выпрямился, его острые уши тут же встали торчком. За деревьями, совсем недалеко, разнёсся визгливый полный бешенства и разочарования вой. К нему присоединился второй, третий, и сонм истеричных голосов двинулся сквозь Лес прямо к ним. Зверь заколебался. Не от испуга. Несколько мгновений он размышлял, что делать, задумчиво глядя на распростёртое на земле под его ботинками существо. Он должен был бежать как можно быстрее, оставить своего спасителя на съедение теням, чтобы выиграть драгоценные минуты — в этом не было сомнений, но что-то не давало ему сорваться с места. Волк досадливо оскалился, наклонился, с легкостью забрасывая почти невесомое для него тело на плечо, встал, с силой толкнувшись от земли, и бросился вперед, огибая еда не погубившую его трясину. Спина чуяла погоню, и ноги сами несли его от трясины в глубь чащи, словно он знал, куда бежать, хотя глаза практически ничего не видели перед собой. Воздух вокруг был почти неподвижным, но Зверю чудилось, будто в ушах у него воет ветер. Он уворачивался от встающих на пути черных деревьев, порой тормозил, так резко, что едва не падал. Болтавшаяся на плече ноша мешала ему, но каждая мысль о том, чтобы бросить её, отзывалась внутри вспышкой острой боли. Волк бежал, со свистом втягивая воздух в разинутую пасть, а позади нарастал разъяренный вой мчавшихся по его следу теней. «Ну же! Чуть-чуть!» Занавес черной поросли вдруг распахнулся, и Волк увидел прямоугольную каменную коробку старой церкви, крыша которой тонула в ночной темноте. Едва не вскрикнув от радости он влетел в неё, вышибив плечом тяжелую деревянную дверь, почти швырнул свою ношу на пол и тут же развернулся, снова бросаясь ко входу. Дверь уже содрогнулась от первого удара, когда он всем весом навалился на неё. Снаружи раздался истерический вопль, чьи-то когти заскрежетали по старому дереву. Тени рассыпались по стенам церкви, пробуя на зуб её изгрызенный временем камень, заколоченные маленькие окна, потом снова вернулись к двери, принялись биться об неё черными, как смоль телами. Ночь только начиналась: она с лёгкостью могла убить двух наглецов, опоздавших скрыться от её глаз. Волк это знал, но боролся с бешеным, почти радостным азартом. Он согласен был принять смерть от её лап и тысячу раз, лишь бы больше никогда не оказаться в трясине. Всю ночь перед сотрясавшейся дверью росла баррикада — при малейшей возможности Зверь бросался в глубь помещения, легко отыскивая в темноте церковную мебель и перетаскивая её ко входу. Он не чувствовал ни усталости, ни бега времени, только сердце бешено колотилось, и кровь бурлила, позволяя совершить очередной рывок. Волк понял, что наступает рассвет, только когда снаружи внезапно, как по щелчку пальцев, все замерло. Вокруг стен пробежали громкие шепотки убегающих лап, и воцарилась мертвая тишина. Незнакомец очнулся только поздним утром, когда Волк, устав от ожидания, уже хотел уходить. Он медленно и тяжело приподнялся на руках и только потом открыл глаза. Точнее, один глаз. Второй спёкся в черную пористую массу вместе с веком и большей частью лица. — С добрым утром, спящая уродица, — кисло усмехнулся Волк. Усевшееся на полу сущетво странно дёрнуло головой, потом развернулось к нему всем корпусом — мышцы шеи с одной стороны словно расплавились и затвердели, намертво прикрепив к себе нижнюю челюсть. Один глаз был почти цел. Он ярко синел среди застывших нитей чёрной смолы, пытаясь разглядеть Волка, и Волк в свою очередь вглядывался в него, будто завороженный. В этой глубокой, темной синеве ему чудилось что-то знакомое. — Сказать ничего не можешь? Горлышко пересохло? — брякнул Зверь, поспешно сгоняя наваждение. Ему показалось, что в ответ на явную издёвку уголок рта незнакомца оттянулся в улыбке. Он вяло пошарил рукой в кармане. И достал маленькое круглое карманное зеркальце с треснувшей и потемневшей крышкой. Волк, не отрывавший от странного получеловека пристального изучающего взгляда, на мгновение раскрыл пасть от удивления и тут же нервно расхохотался. — Ты чё, марафет наводить собрался, уродица? Незнакомец, проигнорировав его насмешку, раскрыл зеркальце и, положив на колени, низко склонился над ним. Морщась, он ломал затвердевшую, будто горелую кожу, отрывал вместе со здоровой и бросал на пол. Вскоре рядом с ним выросла небольшая кучка из хрупких угольков, перемешанных с кровящими чёрной смолой светлыми лоскутами. Вместо обнажённого мяса на лице оставалась другая кожа, белая и плотная. Кончики пальцев мягко пробегали по ней, оставляя россыпи веснушек, сминая, как глину, придавая кое-как сидящей на черепе плоти новую форму. Глаза открылись и внимательно заглянули в отражение на блестящем, почти идеально гладком, без единого скола стекле. Они стали большими, слегка выпуклыми, только радужка осталась темно-синей, какой и была. Из-под его рук выходило прямоугольное угловатое лицо с крупными чертами. Последним штрихом он прижал и резко взъерошил ладонями прилипшие к голове темные волосы, и они тут же вытянулись, расплескались по плечам прямыми рыжими прядями Теперь в зеркальце отражался конопатый деревенский парень — кровь с молоком. — Реально намарафетился, — Волк озадаченно хмыкнул, с отвращением косясь на кучку отставшей мертвой кожи. — Очень удобно, между прочим, — спокойно отозвался незнакомец, с щелчком закрывая зеркальце и убирая его обратно в карман темных брюк с подвёрнутыми и завязанными под коленями широкими штанинами. Вертеть шеей он всё ещё не мог. Новенькое, чистое лицо казалось чужим на тощем и грязном, странно изувеченном теле.  — Ясен пень: ты шкуру меняешь, как змея. От такого я бы не отказался, даже если бы мне пришлось таскать с собой косметичку. На ноги встать можешь? Тогда поднимай свой зад — утро давно наступило. Пора выбираться отсюда. Церковь была не самым надежным местом для обороны. И это стало одной из причин, по которой в ней никто не жил. Осыпавшиеся стены, кривые, потрескавшиеся доски на узких окнах-бойницах, толстая, жутко облезлая, но всё ещё прочная деревянная дверь — всё было покрыто шрамами от бесконечных ночных бесчинств и дышало нищей, запустелой старостью. Волк заканчивал разбирать кое-как выстроенную перед входом баррикаду. Точнее сказать — растаскивать в стороны второпях сваленные в кучу мусор и тяжёлые обломки, когда-то бывшие церковной мебелью. Незнакомец, назвавшийся Полозом, оказался не лучшим помощником — ему едва хватало сил двигать тяжелую церковную мебель. — Скажи-ка мне вот что: на кой-чёрт ты полез меня вытаскивать, если сам подыхал? — пропыхтел Волк, хватая и откидывая прочь две серые, занозистые, зато почти целые скамьи. Змей поймал его взгляд и бесцветно улыбнулся одним ртом.  — Такое правило у болот: вытащишь тонущего — и один раз спасешься от смерти. Бросишь — сам потом умрёшь. Зверь фыркнул. — Не веришь? А вот у меня вот вчера сработало. — Суеверия это всё. Скажи лучше спасибо, что я решил тебя не бросать. Чёртово ходячее болото, будь оно неладно! Волк отшвырнул от двери резной пожелтевший аналой и злобным пинком заставил её распахнуться, треснувшись о каменную стену снаружи. — Я где-то там ружьё и рюкзак похерил, пойду заберу. Бывай. — Постой, — вяло скучавший в стороне Полоз вдруг оживился и поспешил к нему, пошатываясь из стороны в сторону. — Пойдём вместе. У меня там тоже кое-что осталось. Зверь презрительно обнажил зубы. — Сам и тащись! Я не нанимался тебя охранять. — Болото всё еще там, а я на болотах всю жизнь живу. Пойдешь сам — снова увязнешь. — он прошёл мимо Волка, демонстративно глядя прямо перед собой. Тот сплюнул в сторону, пробурчал под нос что-то нечленораздельно-нецензурное и двинулся следом. Змей действительно хорошо знал болота: это было видно по его движениям. Он ступал вперед медленно, очень осторожно, но верно, странным образом отличая надёжные островки земли от готовых в любой момент уйти под воду травяных кочек. Волк злился, но следовал за ним шаг в шаг. Порой он приостанавливался и остервенело тряс головой — со стыдом гнал прочь воспоминания о минувшей ночи. Но когда Полоз остановился, и Зверь увидел широкий черный зев трясины, и не думавший затягиваться ряской, они набросились на него, словно голодные тени, заставив тихо зарычать. Волк, даже голый и безоружный, был более чем способен постоять за себя, однако без снаряжения он чувствовал себя так, словно ему отрезали руку. Поэтому, когда за плечом оказался выуженный из чавкающей лужи старый туристический рюкзак, пусть и отсыревший до состояния мокрой тряпки, а в руки привычно легло старое переломное ружье, он заметно расслабился и подобрел, снисходительно посматривая на Змея, вытиравшего о траву длинное совершенно чёрное копье, тускло поблескивающее на свету. При свете дня оно казалось тоньше, чем было вчера, металлическое древо покрывали вытянутые застывшие капли, словно истаявшую свечу. — Ничего лучше этой дуры найти не мог? — Каждому свое. Вчера ты, вроде как, этой «дуре» был очень рад. Цеплялся так, что чуть меня к себе не утащил. Волк промолчал, пропустив укол мимо ушей: его жёлтые глаза оценивающе скользнули по костлявому, лишённому подвижности телу Змея, на котором почерневшая кожа местами срослась с висящей клоками одеждой. — Ты же хилый, как глиста, да ещё и полудохлый. Как меня смог вытянуть? Змей равнодушно пожал плечами, стряхнул с лица прядь рыжих волос. — Благодарить тут надо, скорей, твое жизнелюбие, чем мои усилия. Да и так устроены здешние болота. В одиночку выбраться из трясины почти невозможно. С чьей-то помощью — уже проще, а если знать, как тянуть — совсем легко отпускает. На морде Волка был написан откровенный скептицизм, смешанный с не менее откровенным любопытством. — Да ну? И как же надо тянуть? — Поживи в болотах с моё, вытащи с десяток-другой утопцев, и научишься.  — Заняться мне больше нечем. А местную погань ты как разогнал? Они же нас должны были сожрать, едва почуяли — Пойдем — покажу. Тут недалеко. Полоз плавно развернулся и пошёл вперед, и Волк тут же уставился ему в затылок хищно расширившимися глазами, нервно поглаживая когтистыми пальцами цевье ружья. Мысль о том, как легко он может сейчас уложить своего ничего не подозревающего спутника одним выстрелом, заставляла его сердце биться быстро и возбуждённо, но к этому будоражащему азарту ложкой дегтя примершивалась уже знакомая странная боль. Волк сам не понимал, почему, но, как бы Змей не раздражал его своей холодной самоуверенностью, его нельзя было трогать. Деревья довольно скоро начали расступаться, являя взгляду небольшую поляну. Посреди неё лежал старый керосиновый фонарь, местами погнутый и весь покрытый пятнами ржавчины. Трава вокруг него была вытоптана, дёрн вдавило в жидкую грязь, влажно поблёскивающую при свете дня. Ночь нельзя было встречать в открытом поле — от голода существ, которым она давала дорогу в Лес, порой не спасали даже стены. Волк знал это, и готов был умереть от их клыков в момент, когда выбрался из трясины, но в царившей вокруг него темноте было по-настоящему пусто. Зверь и спасший его странный незнакомец лежали на земле, обессиленные, но живые. И тени не спешили являться на тепло их живых тел. «Они все были здесь». — Как эта штука работает? — Зверь с жадным любопытством пожирал глазами заляпанное грязью, толстое, исцарапанное стекло. Ни один фонарь, ни одна, самая яркая электрическая лампа, какую только можно было найти в этих местах, не давала такого света, как это ржавое убожество. — На особом… топливе, — помедлив, ответил Змей. — Зажечь его непросто, горит мало, но, как видишь, оно того стоит. — А то! Твари на него слетаются, как мотыльки. Может продашь? У меня много чего есть: консервы, лекарства, любой хлам — какой приглянется. По широким губам Полоза снова скользнула бледная, лишенная эмоций улыбка. — Бесполезно. В чужих руках не сработает. — Врёшь, — усмехнулся Волк. Змей отрицательно мотнул головой. — Это как если бы я попробовал стрелять из твоего ружья — никакой пользы. — Сравнил тоже. Ладно, чёрт с тобой и твоим фонарём. — Что, даже отобрать не попытаешься? — вдруг спросил Полоз. Они встретились взглядами. Во взгляде Волка полыхал злой желчный огонь. Синие глаза Змея казались туманными, словно тот смотрел из-под мутного стекла. — Ты такой же, как я. Тебя бесполезно обирать или убивать, — процедил Зверь. Из его горла само собой вырывалось тихое рычание, темная шерсть на горбатой морде ходила волнами. Змей удовлетворенно кивнул и отвернулся.  — Не злись. Нам с тобой надо помогать друг другу. Иначе Лес нас обоих убьет. Если понадоблюсь — оставь мне весточку у Большого болота. — Он махнул Волку сухой, почерневшей рукой и, слегка пошатываясь, неторопливо пошел прочь. Острие копья лежало у него на плече, старый фонарь со свистом покачивался на ржавой ручке. «Ну да, как же». Волк повернулся, посмотрел вслед исчезающей среди деревьев фигуре. Над его головой расцветал очередной пепельно-белый день, исчерченный угловатым узором черных древесных ветвей.