Лес. Эскаписты

Смотри внимательно. Это было около двух недель назад. Змей стоял у окна в доме Галки и, пригнувшись, смотрел наружу сквозь щели между досками. Заделаны они были добротно: сквозь узкие отверстия еле-еле просматривался мир снаружи. Рука Волка тут узнавалась безошибочно, как и на всех укреплениях в этом доме. Спиной почувствовав на себе пристальный взгляд, Змей слегка повернул голову и вопросительно изогнул бровь. Ему не показалось: до того тихо скучавшая в стороне Галка теперь, не отрываясь, смотрела на него, невольно растягивая полные губы в озорной улыбке. Молчала, мялась, безуспешно пыталась её спрятать, но веселым, настойчивым взглядом сверлить не переставала. — Что? — и без ответа догадавшись, чего хочет от него Птица, он невольно изобразил лицом картинное страдание — Опять? — Угу! — Она радостно встрепенулась и быстро кивнула. Змей тяжело вздохнул, выпрямляясь. А потом неуклюже улегся на спину прямо на пол и поднял руки вверх. Галка тут же подскочила к нему и цепко ухватила за запястья теплыми пальцами. —Ты понимаешь, что Волк устроит истерику, если это увидит? — невозмутимым тоном осведомился юноша. Сияющее, большеглазое лицо Галки, частично заслонявшее собой потолок всем своим видом говорило: что подумает Волк, её сейчас совершенно не волновало. — ДА! — громким, смеющимся шёпотом ответила она и, не отпуская руки Полоза, начала пятиться в коридор. Ей было всё равно, она уже погрузилась в одно из своих новых любимых развлечений: с довольным хихиканьем, без особых усилий волочила Змея по полу, то таская его по всему дому туда-сюда, то кружа практически на месте. С некоторых пор это превратилось в её личную забаву, которая могла повторяться едва ли не до бесконечности, когда Змей приходил. Он сам не знал, как относиться к внезапно прицепившейся к нему роли игрушки, но всё же охотно позволял Галке буксировать себя, ощущая её незатейливую детскую радость, как свою собственную. — Ой! — Птица вдруг резко остановилась, словно на что-то натолкнувшись. «Ну, естественно». Волк, несмотря на свои внушительные габариты, мог подкрасться бесшумно, если хотел, хотя Змей узнал о его присутствии раньше, чем тот вошёл, заслонив часть комнаты своей массивной фигурой. Для заигравшейся Птицы появление Зверя стало неожиданностью. — Это ещё что за порнография, а? — буркнул Волк, переводя взгляд с абсолютно безмятежно уставившегося в потолок Змея на Галку, которая втянула голову в плечи, как попавшийся на очередной шкоде ребёнок, но продолжала весело щуриться. — Надеюсь, я пёрся сюда не для того, чтобы на это посмотреть? — Нет. — Полоз поболтал руками, и Птица нехотя отпустила его и отошла в сторону. — Есть кое-что важное. — Он сел, аккуратно оправил съехавшую вверх тёмную футболку, откинул упавшие на лицо рыжие волосы. —Ну? — Волк щёлкнул языком, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Неторопливая, плавная манера движения Змея порядком его раздражала. — Достань свою карту. — попросил Полоз, скрещивая ноги на восточный манер. Волк никогда не тратил время на лишние вопросы: он с грохотом скинул на пол рюкзак и опустился рядом с ним, вытаскивая из нагрудного кармана сложенный вчетверо и замотанный в полиэтиленовый пакет вместе с огрызком карандаша кусок бумаги. Карта была очень подробной, хоть и примитивной: на ней были отмечены поселения местных, живые и мертвые, более-менее открытые участки Леса, опасные рощи, перелески и тропы, «нехорошие места» — давно покинутые крупные здания и комплексы, вроде Пятиэтажек и Завода у западной границы. Центр занимали старая, крошечная базиликальная церквушка и дом Галки, а вокруг неровным четырехугольником расположились лагеря Волка. В северо-восточной части большим кругом было отмечено Стоячее Болото. Масштабов не было — только двойные стрелки между объектами с указанием времени — примерно столько уходило на дорогу между ними туда и обратно. — Вот, — как только Зверь развернул карту, Полоз тут же ткнул пальцем в большое, густо закрашенное округлое пятно на севере, у самой границы. — Знаешь, что за этой рощей есть дорога? — Вот же, отмечена, сам, что ли, не видишь? Она раньше через два села проходила и куда-то… РУКИ ПООТРЫВАЮ! — разъяренно рявкнул Волк, внезапно прерывая объяснение. Галка быстро спрятала руки за спину и отодвинулась от карты подальше, съеживаясь под тяжелым, колючим взглядом Зверя. Птицу прельстил одиноко лежавший в сторонке карандаш, которым можно изобразить что-нибудь поинтереснее черточек и квадратиков, и она под шумок попыталась его стянуть. Полоз поспешил отвлечь внимание мгновенно вскипевшего Волка, звонко постучав костяшкой пальца по пустому месту на карте. — Да! Говори уже, что там. — Этой дороги больше нет. Заросла. Зверь напряжённо замер, пристально глядя ему в глаза. В доме резко стало совершенно тихо: Галка обеспокоенно переводила взгляд с заметно помрачневшего Волка на Змея, не понимая, что стало причиной такой внезапной перемены. — Уверен? — наконец нарушил тяжёлое молчание Зверь непривычно тихим, серьёзным голосом. — Да. — Полоз коротко качнул головой. Дорога, о которой шла речь, тянулась вдоль самой границы Леса и проходила прямо над Стоячим Болотом. Там постоянно ходили люди, и по этой причине туда наведывался и Змей. Он следил, чтобы никто не случайно не забрался далеко в трясину и вытаскивал тонувших. Волк подобного альтруизма не понимал и относился к его занятию с крайним подозрением. — Зачем ты это делаешь? Дохера сердобольный? — как-то спросил он с откровенным вызовом в голове. Любимый, безотказный метод добиваться своего, даже не применяя физической силы: спровоцировать ссору и хорошенько надавить. Не нужно было быть тонким психологом, чтобы это увидеть. Но в тот раз его агрессивный напор разбился о простую, безупречную логику. — Когда кто-то тонет в болоте, оно начинает разрастаться и «гулять». И в первую очередь приходит за одиночками вроде тебя. Думаю, тебе не захочется снова проверить это на себе. Волк тогда промолчал, только остаток дня буравил Полоза желчным, ненавидящим взглядом. С него хватило и воспоминания о дне их первой встречи, чтобы больше никогда не возвращаться к этому вопросу. Горе было лучше тоски. Оно никогда не преследовало людей, терпеливо ожидая, пока они сами придут за тем, что некогда своими же руками в нём похоронили. Боль, которую оно причиняло, была совершенно иного толка. Она разрывала на части, заставляла кататься по земле, изрыгать проклятия, не соглашаться, рыдать до рвоты. В больших количествах она толкала к смерти, но не так верно, медленно и страшно, как тоска, всё же давая возможность остановиться. Змей мог испытывать страх, но никогда не пугался. Однако, днём ранее обнаружив вместо привычной, узкой, резко ограждённой деревьями аллеи сплошную черную стену, он на несколько минут впал в оцепенение, растерянно глядя на неё немигающими глазами. А очнувшись — в спешке отправился в центр, бросив все дела и по пути оставляя сообщения Волку, где только можно. Причина была более чем серьёзной. —Ясно. Значит, придуркам на западе прямой путь к Болоту теперь закрыт. И полезут они в обход — через нас… — задумчиво проговорил Волк, склоняясь над картой и скользя по ней затуманившимся, ничего не выражающим взглядом. — Прежде чем мы начнём думать, что делать дальше: давно ты видел, чтобы Лес просто так разрастался? — Змей наоборот откинулся назад, полностью утратив интерес к лежавшему перед ним, испещрённому пометками куску бумаги. — Нет. И что с того? — Зверь недовольно нахохлился, и покосился на него уже предчувствуя нежелательный подвох. — Это не случайность: дорогу просто перекрыли. Нас хотят стравить. Вопрос заключается в том, кто должен от этого выиграть в итоге. Ты же понимаешь, насколько очевидно то, как мы с этим поступим?.. — Погодите-погодите. — робко подала голос Галка, до того остававшаяся в стороне и только становившаяся с каждой минутой всё более встревоженной и напуганной. — Почему вы сразу начинаете думать о плохом? Зачем драться? Они же просто ходить будут, ничего такого… —Ничего такого?! — тут же взорвался Волк, брызжа слюной. — Я посмотрю, как ты запоешь, когда эти козлы поджарят тебя заживо в этом же доме! — Но… — Я не собираюсь ждать, пока они выкинут какую-нибудь хрень! — злобно пролаял Зверь и в довершение с размаху грохнул кулаком по полу, заставив несчастную Птицу подпрыгнуть на месте, мгновенно забыв о своих возражениях. — Погоди, не бушуй. Что ты предлагаешь? — Змей вопросительно посмотрел на Галку. Оказавшись в центре пристального внимания, та мгновенно стушевалась, поникла и отозвалась слабым, потухшим голосом: — Да… ничего я не предлагаю. Но мне так не хочется, чтобы всё это начиналось опять. — она отвернулась, пряча наворачивавшиеся на глаза слёзы и вдруг почти выкрикнула. — Я не хочу ни с кем воевать! Волк презрительно скривился, пряча довольную мину. Птица была слишком ранимой, чтобы суметь дать ему отпор. Достаточно было чуть повысить на неё голос, и она тут же теряла всякую способность к сопротивлению, начиная заливаться слезами. И Зверь прекрасно это знал. — Да тебя и не спрашивают. — он насмешливо оскалился, впиваясь в вытянувшееся от обиды лицо Галки торжествующим взглядом. — Всё равно толку от тебя никакого: что так, что эдак будешь сидеть в углу, поджав хвост и реветь! — Хватит. — негромко, но твёрдо произнес Змей. — Давай лучше думать, что делать. Острую благодарность Галки он ощутил почти так же отчётливо, как и азартно-злобный, хищный запал Волка. Он не собирался останавливаться: психологическое насилие доставляло ему такое же явственное, садистское удовольствие, как и физическое. Попытка осадить его неизбежно вылилась бы в драку. Оставалось только попытаться отвлечь внимание чем-то достаточно серьёзным. — А что тут думать? — мгновенно переключившись, хрипло прорычал Волк, принимаясь складывать карту. — Искать, отлавливать и наказывать. Так, чтобы остальным неповадно было соваться. — он тяжело поднялся, подхватывая за лямку свой рюкзак и посмотрел на Змея сверху вниз. — Ты, раз всё равно ошиваешься на болотах, смотри, чтобы с нашей стороны никто не лез, и вдоль границы периодически прогуливайся. Неплохо было бы ещё наведаться к ним, посмотреть, что да как, но сейчас не то время. А я буду просматривать границу из северного лагеря, там как раз всё отлично видно: если попрутся — не пропущу. — Но ты сам их вынуждаешь! — вдруг пискнула Галка, сорвавшимся с перепугу голосом. — Как им не драться?! Ты не даешь им даже шанса решить всё мирно! — Волк недовольно дёрнул острыми, треугольными ушами, в этот раз даже не удостаивая её полноценным взглядом — только покосился, чуть повернув голову и прошипел: — А у меня вариантов — завались! Или драться, или получить по спине и драться! — Но ведь она права: без этой дороги и обходного пути они просто оголодают и впадут в отчаяние. — Змей тоже поднялся на ноги и ненавязчиво сдвинулся в сторону, оказываясь между Зверем и Птицей. — Пытаться пробиться сквозь Лес или обойти — или слишком долго, или слишком опасно. — Вот и пускай проявляют сговорчивость. А нет — буду только рад покончить с этими ублюдками, они меня давно уже бесят. Только хрен они захотят с нами даже разговаривать. — Он сердито махнул ручищей. — Ладно — эта дурында малолетняя, но ты-то помнишь, какое говно начинается, стоит кому-то из нас показаться им на глаза? Да даже когда они тебя с твоей смазливой человеческой рожей спалили. Хочешь сказать, приятно было вилами под ребра получить? Полоз почти не изменился в лице, но его молчание было достаточно красноречивым ответом. Наконец, он кивнул, соглашаясь: — Это не совсем подходящий пример. Но, да, я понимаю, о чём ты. Змей мог придать своему лицу любые черты, состарить или омолодить его, подогнать как угодно, по своему желанию. Это позволяло ему ненадолго смешиваться с местными, которые с подозрением относились к чужим, но не трогали его, принимая за человека из другого поселения. Его лицо умело принимать любые выражения: хмуриться, печалиться, удивляться, красиво улыбаться и даже смеяться, при необходимости — сердиться. И всё же был один изъян, выдававший его ненормальность. Глаза. Равнодушные и пустые, с всегда суженым, почти неподвижным зрачком. Богатая мимика искусственно придавала им выражение, но не могла оживить по настоящему. Галка заметила это при первой же их встрече. «Мёртвые» глаза были свойственны теням и оборотникам — опустошённым людям, которые изжили себя раньше, чем умерли. Днём они вели себя совершенно нормально, никак не выделяясь среди своих сородичей, только часто цеплялись к окружающим без всякой на то причины и проявляли особое, подозрительное внимание к детям. Ночью же они уходили и охотились, как и все остальные темные порождения Леса. От обычной нечисти их отличало присутствие интеллекта и мышления: они могли очень долго жить среди «нормальных» людей, ничем не выдавая себя. Поэтому долгожителей местные не любили: от них пытались избавиться при первом же удобном случае. Она тогда сказала: «Как-то странно. Как можно врать лицом, а на словах говорить правду? Обычно наоборот бывает». После этого Змей избегал изображать при ней эмоции. Тот случай был похожим. Сухой, жилистый мужичок средних лет с жесткими, встопорщенными седеющими усами и жалобным взглядом. И на удивление яркий для своего возраста, почти как ребёнок. Местный юродивый. Односельчане его отчего-то не любили и демонстративно игнорировали, изредка награждая косыми взглядами. Едва заметив Полоза, он начал приглядываться к нему со странным подозрением. Змей тогда не придал этому особого значения. Он решил, что несчастного сумасшедшего всё равно никто не воспримет всерьёз. Но тот и не собирался бить тревогу, как будто и сам это понимал. Он подкараулил Полоза, когда тот уже собирался уходить и трясущимися руками ткнул в живот ржавыми вилами. «Плохая рана, в таких условиях — практически смертельная». — это было единственной мыслью Полоза в тот момент. Когда они смотрели друг другу в глаза с одинаковым испуганным изумлением. Но не последовало ни кровотечения, ни заражения, ни смерти. Даже боль, и та была приглушённой — он легко успел убраться оттуда, прежде чем кто-то забил тревогу. Раны затянулись сами собой через пару дней, не оставив даже рубцов. Юродивый остался лежать за сараем с пробитым черепом. Это была структура, очень хорошо копировавшая человеческое тело, тонкая имитация, учитывавшая буквально всё: линии, складки и морщинки на коже, дыхание, хруст суставов, биение пульса, мелкие движения, вроде моргания. И все же — только имитация. Нанести ей тяжёлые физические повреждения было непросто. Её уязвимость заключалась в другом. Не прошло и пары дней, как их подозрения подтвердились, и Полоз наткнулся на первого незваного гостя. Он пытался в одиночку пробраться в северную часть Болот, где их селение хранило запасы. Напуганный, напряжённый до предела, он ощутил опасность, но это его не спасло. Глаза и уши, обманутые тяжёлым и густым болотным воздухом не помогли определить её источник. Сенсорная восприимчивость у Змея была развита хуже, чем у среднего человека. Её целиком заменяло другое чувство, позволившее обнаружить и выследить незваного гостя, не видя и не слыша его. Первый удар не нанёс ему ни царапины, лишь оставил болезненное ощущение выжженности и тоскливое чувство, будто случилось что-то непоправимое. Она имела текстуру, вкус, цвет и запах и оставляла след везде, где появлялась. Она заставляла двигаться и живое, и мёртвое. Материя, которую интуитивно ощущал и использовал каждый, и о существовании которой не знал практически никто. Способность точно определять её местонахождение была свойственна неживым существам. Тепло, жизнь, свет: найти для этого подходящее имя было невозможно. Именно за этим так отчаянно охотились тени. Именно это позволяло безглазым и безухим тварям выслеживать своих жертв, находить и преследовать их, куда бы они не побежали, где бы не попытались спрятаться. Оно не распределялось внутри тела равномерно, а концентрировалось где-то в одной точке, чаще — в области торса или в голове. Увидев и поразив её, можно было легко сделать живое мёртвым. Источник. Место, где берут начало сила и уязвимость любого существа, его свет и тень. Не всегда, но в большинстве случаев, он находился в границах физического тела или был так или иначе связан с ним. Повредить его случайно было невозможно. Нарушить целостность источника можно, только зная его местоположение и имея чёткое намерение его уничтожить. Металлическая рукоять короткой пики ощутимо нагрелась в ладони, а человек оцепенел сонно глядя перед собой потускневшими глазами. Он словно потратил всю свою и без того недолгую жизнь за пару мгновений. Можно было оставить его в таком виде: он стал бы оборотником и продолжил своё существование в виде тени. Но плодить в Лесу ещё больше этой пустотелой дряни Змей не хотел. Поэтому следующий укол насквозь пробил грудную клетку незнакомца. Тени не умели вытягивать жизнь так точечно. Жадные до неё, они разрывали на части, пожирали и оскверняли всё хорошее, что могло быть в Лесу. И самым странным было то, что шли они тоже из глубин Леса. Словно он зачем-то пытался уничтожить себя сам. Однажды рощу неподалёку от северной границы прорезал истерический, писклявый вой. Полностью утратившая осторожность, изголодавшаяся маленькая тень осмелилась высунуться из-под деревьев днём и напасть на троицу, пересекавшую заросли. Полоз умудрился приколотить её к земле и с интересом изучал. Галка опасливо стояла в сторонке, зажав уши ладонями, и с любопытством тянула шею, недовольно морщась. — Почти не страшное, когда светло. — едва слышно сказала она сама себе. Крошечная тварь, пришпиленная, отчаянно трепыхающаяся, словно бабочка на булавке, действительно представляла собой жалкое зрелище при свете дня: крохотное туловище, круглая, безглазая голова и пять жилистых конечностей на каждой из которых — не меньше десятка тонких, цепких пальцев. Она не прекращала биться и верещать, словно ей было больно. «Что ты такое? Что тобой движет?» Тени — оборотные стороны. Их отбрасывает всё, что имеет форму, наделено ли оно способностью двигаться и мыслить или нет: от камней, до облаков, от живых существ, до их воспоминаний. Их присутствие было необходимым. Преобладание — опасным. Грубый толчок в бок заставил его пошатнуться и отступить в сторону. Тяжёлый ботинок Волка, обеспокоенного поднявшимся шумом, размозжил твари голову, оборвав её крик. Все кругом были бы безумно счастливы, если бы тени в один прекрасный день просто исчезли. Змея бы это напугало, как ничто другое. Он был уверен: что бы ни происходило с Лесом, пока они были здесь, это означало, что он ещё жив. Один человек вполне мог прошмыгнуть мимо Волка незамеченным, и всё же это первое вторжение было серьёзным поводом для беспокойства. Поэтому Змей решил пройтись вдоль границы, попутно отлавливая лазутчиков. Пока пусть Волк получит своё и успокоится: впадая в ярость, он становился невменяемым и мог действовать хаотично и непредсказуемо. Но долго тянуть с решением этой внезапно свалившейся на них проблемы было нельзя: изголодавшиеся человеческие крысы, впав в отчаянье, тоже могли натворить бед. Местные были не настолько важны, чтобы их жалеть, и всё же они были живыми, разумными существами. А Лес пустел, и живого в нём становилось всё меньше и меньше. И если существовал способ не допустить стычки, его нужно было найти как можно скорее. Место, где они прорывались было несложно отыскать, оно буквально бросалось в глаза любому, кто держал путь вдоль границы. Небольшой зазор между деревьями: они расступались едва-едва, но странно заметно, словно приглашающе. Тропа, узкая, извилистая терявшаяся под ногами. Пройти через чащу просто так было невозможно, но она давала шанс проскочить, не натыкаясь на деревья. Они были страшны сами по себе: заслонявшие небо кронами, прятавшие узловатые, извилистые корни в траве. Чтобы попасться в их сучковатые лапы, достаточно было неосторожного прикосновения. И именно среди деревьев с наступлением дня скрывались тени. Пользуясь темнотой чащи, они могли напасть на неосторожного путника: наброситься сверху, выследить, сливаясь с тёмными морщинистыми стволами, проползти под ногами. Деревья их не трогали. Тени были их детищами. Но даже те, кто не видел и не понимал логики лесных законов, знали или хотя бы догадывались, что есть и другая сторона. Озарения. Небольшое чудо Леса, которое можно было встретить, только блуждая среди деревьев, и чем гуще и темнее была чаща, тем выше был шанс его найти, случайно или намеренно. Это были короткие, мгновенные видения, иногда яркие, ослепляющие, иногда тонкие, еле заметные, покалывавшие сердце, словно тонкие иголочки. Они являлись в виде целых картин или же звуков, запахов, чувств и ощущений. Озарения не всегда были приятными и счастливыми, но они неизменно будоражили что-то внутри, разжигая новый огонь даже в тех, кто был уже готов погаснуть. Чувствительные люди иногда осмеливались заходить глубоко в чащу в одиночку, в надежде их найти. В погоне за этими неуловимыми, но манящими видениями легко было встретить смерть, поэтому такие бедолаги почти всегда жили недолго, ярко и болезненно. Однажды встретив Озарение, всегда хотелось найти ещё одно, и ещё. Отказаться от них было сложно. И всё же для большинства людей они были лишь пьяняще красивыми картинками. Они не задумывались о том, что на самом деле показывал им Лес. Как бы тщательно лесные обитатели ни пытались отмерять часы, вести счёт времени у них не получалось: оно незаметно путалось, терялось, и все события, которым было больше двух-трёх недель, автоматически становились «давними» или вовсе забывались. В памяти оставались лишь вехи — серьёзные, яркие происшествия, по которым ещё можно было отследить течение времени. Хотя, даже если бы они перестали это делать, ничего бы не изменилось. Местные жили сегодняшним днём, тщательно избегая ненасущных вопросов, которые не были связаны с выживанием напрямую. Сейчас в Лесу было гораздо тише, чем когда-то, и они этого не замечали. Порой Полозу казалось, что они не замечают и самого Леса. Слепые, как земляные черви, они копошились, не задумываясь о том, что их окружает. Отсчитывая дни и недели, они не знали прошлого. Живя сегодняшним днём, они не чувствовали настоящего. Заботясь о продолжении рода, они не видели будущего. Змей не мог жить вслепую. Поэтому он ценил Озарения несравнимо больше всех остальных обитателей Леса. Для него разворачивавшиеся перед внутренним взором внезапные картины были кусочками головоломки, сложив которую можно было получить ответы на любые вопросы. Лес охотно поощрял его поиски: каждый раз дополнительной и едва ли не более ценной наградой становился значительный прилив сил, позволявший двигаться дальше. Сбор сведений их систематизация и непрерывный анализ — его подвижному, но холодному, не подверженному хаотичному влиянию сильных эмоций уму это занятие удачно подходило. Кроме того, для него это было единственным способом поддерживать жизнь. Он не мог остановиться, не мог окопаться в одном месте, ждать и защищаться, как другие. Отсутствие движения в буквальном смысле убивало его. Как устроен этот мир, когда он появился, всегда ли был таким, каков он сейчас? Лес однажды подсказал ему сам. Озарение явило ему безграничное пространство, похожее на идеально чистую и ровную водную гладь глубокого темно-синего цвета. Чем дальше по нему скользил взгляд, тем светлее оно становилось, а у самого края уже голубоватый оттенок неуловимо переходил в бледный нежно-оранжевый цвет. Если бы не верхушки деревьев, неровными зубцами черневшие на его фоне, Полоз даже не понял бы, что это — небо. У него тогда перехватило дыхание от непривычной смеси изумления и восторга. Изо дня в день, сколько он себя помнил, Лес укрывало сплошное, тяжёлое молочно-белое облако, которое изредка частично сходило по ночам, ненадолго открывая взору покрытую серыми пятнами луну и крошечные мерцающие вкрапления звёзд. Если кому-то вообще пришло бы в голову ночью вспомнить о небе и попытаться высунуться из своей норы, чтобы на него взглянуть. Озарения жили в Лесу, как и тени. Иногда одно и тоже видение можно было случайно поймать несколько раз. Иногда его можно было вызвать или отыскать как воспоминание. Но скольким из тех, кому довелось увидеть ясное небо над Лесом пришло в голову, что когда-то он был другим? Змей ступил на тропу, спокойно, не торопясь. И, сделав всего несколько шагов, почти сразу погрузился в густой полумрак: белый дневной свет просачивался в чащу с трудом. Его глаза не привыкали к темноте. Она не расступалась для него даже на чуть-чуть, как перед другими. Настал момент задуматься… Здесь стояла глухая, мягкая тишина. Даже шелест травы под ногами слышался тише, чем снаружи, на свету. Иногда, почти не нарушая покоя, начинали тихо звенеть листвой раскинувшиеся над головой ветви, раздавался деревяный, стонущий скрип, словно от старой половицы или ненавязчивый скребущий звук тонких коготков, цеплявшихся за толстую древесную кору. Постоянное ощущение чьего-то пристального взгляда за спиной здесь становилось особенно ощутимым и давящим. Из-за этого находиться в глубине Леса было тяжело: постепенно нараставший животный, первобытный страх медленно доводил до состояния слепой, иррациональной паники, заставлял поворачивать назад, бежать, спасаться от незримой угрозы. И оставаться в чаще навсегда, попав в лапы взбудораженных теней или застряв среди деревьев. Хорошо знакомое Змею, навязчивое, нервозное желание как можно быстрее выбраться под открытое небо удушливо стиснуло грудь. С ним можно было смириться, если была серьёзная причина. Он держал оружие наготове, крепко стискивая холодную металлическую рукоять в ладони, но шел медленно и спокойно, практически не оглядываясь по сторонам в поисках угрозы, как это делалось обычно. Полоз знал, что днём теням сложно охотиться. Его они, скорее всего, даже не заметят. Он хотел узнать, куда именно выведет тропа, по которой местные пробирались на их территорию. Ориентироваться в глубине Леса было невозможно: в полутьме глазам всё казалось одинаковым. Узкая тропа не давала поднять глаз: она ужом вилась под ногами, так и норовя ускользнуть из-под них и исчезнуть в траве, бросив доверившегося ей несчастного посреди чащи. Уже дважды Змей ловил себя на мысли, что не знает, сколько уже идёт и силой давил настойчивое желание повернуть назад. «Местные здесь проходили, и не раз. Тропа должна быть не длиннее заросшей дороги. Осталось совсем немного». Услышав впереди, за очередным поворотом подозрительный звук, Полоз настороженно поднял голову, прислушиваясь. Это были шаги, явно человеческие, но он не чувствовал, чтобы впереди был кто-то живой. Ни малейшего признака жизни, кроме этого звука. Он быстро понял, в чём дело и, не замедляясь, перехватил копье обеими руками ближе к краю. «Оборотник? Вполне разумно — ходить через Лес им гораздо проще». Человек без источника был невысоким мужчиной, прятавшим неожиданно выпуклый живот под шуршащей, пухлой ветровкой, а редкие волосы — под старомодной кепкой с коротким козырьком. Заметив Змея, он замедлился, приподнял козырек смуглыми морщинистыми пальцами, открывая круглое лицо, с обвисшими, дряблыми щеками. Вторая рука медленно, неуверенно скользнула за пояс. А тот ускорился, внезапно разорвав дистанцию и, почти не замахиваясь, коротко ужалил его в грудь, тут же вытащив наконечник и отступив назад. Оборотник беззвучно охнул, чуть согнувшись и втянув живот, и завалился вперёд. Тело ударилось о землю с тяжёлым глухим стуком. Змей брезгливо вытер граненый наконечник копья о траву: касаться пустого тела этим оружием было физически неприятно. Потом подошел и, присев рядом с трупом на корточки, отодвинул край куртки. Рука оборотника, потянувшаяся за пояс лежала на рукояти длинного мясницкого ножа. Конечно, оно бы всё равно ему не помогло — почти двухметровая пика позволяла Змею легко удерживать дистанцию, просто не подпуская противника на расстояние удара. Но лучше всего сработала маскировка: его внешность всегда приводила людей в замешательство. Они не могли воспринять рыжего, веснушчатого мальчишку-переростка, как врага, и это давало ему возможность нанести удар первым, или вовсе избежать столкновения, разойдясь с потенциальным противником мирно. Они не могли не поверить маске, которая когда-то ходила среди них на своих ногах. Змей взял её ещё до стычки, когда было живо юго-западное поселение, стоявшее за лугом, южнее Пятиэтажек. Раньше он часто уходил с Болот в эту часть Леса: Пятиэтажки и располагавшийся за ними Завод были интересным объектом для изучения. Однажды, уже под вечер он заметил ребёнка лет семи-восьми, одиноко бредущего среди деревьев. Из-за ярко-рыжей взъерошенной копны волос его было заметно издалека. Рыжих из-за этого не любили: считалось, что они «светятся», что тени видят их лучше, а значит, спокойно пересечь чащу в компании такого человека было невозможно — обязательно накликает беду. «Но они не бросают детей посреди Леса». — с некоторым удивлением подумал тогда Змей и двинулся ему навстречу. Сам он наоборот почти не выделялся на фоне чащи: весь темный, только кожа — белая. Несмотря на явную панику, мальчик вёл себя сдержанно, как учили: тихо шёл вперёд, шарахаясь от деревьев, молча ревел в кулак, не пытаясь метаться, кричать и звать на помощь, и только поэтому был ещё жив. Долго бы это не продлилось: дети всегда были ярче большинства взрослых, и потому — гораздо уязвимее. Тени хорошо чувствовали их присутствие, пробирались к ним, порой, в самые центры деревень, игнорируя любую защиту. Чтобы повысить шансы на выживание, их всеми силами пытались как можно скорее превратить во взрослых. Дети подвергали окружающих опасности одним своим присутствием, но без них было никак. Они должны были вырасти, чтобы работать, защищать родное поселение и, в конце концов, продолжить человеческий род на этой земле. Увидев Полоза, мальчик резко затормозил, покачнувшись всем телом, шмыгнул носом, утёр густо усыпанное веснушками, скуластое лицо и в полной растерянности, молча уставился на него снизу вверх, не зная, как поступить. В опухших и ярко блестевших от слёз зелёных глазах неподдельные радость и надежда смешались со страхом и недоверием. Он боялся незнакомца, но ещё больше его пугали наступающая Ночь и создания, что уже начинали тихо шнырять над головой среди ветвей. — Ты откуда, малец? Потерялся? — Полоз остановился чуть в стороне и заговорил с лёгкой улыбкой в голосе. Не желая ребёнку зла, он мог не бояться, что в дружелюбный тон закрадутся нотки фальшивости. Мальчик отступил на шаг и неуверенно кивнул. — Н-ну, да. Я в деревне живу. Тут г-где-то. — Он неопределённо махнул ручонкой, продолжая всхлипывать и испуганно рассматривать Змея. — Там, где пруд? — мальчик радостно закивал рыжей головой. — Я как раз в ту сторону иду. Если хочешь — пойдём вместе. Полоз, не дожидаясь ответа, прошел мимо резко посторонившегося малыша. Тот немного постоял, косясь ему вслед и яростно растирая лицо ладонями, а потом осторожно, на некотором расстоянии засеменил следом.  — Далековато от дома ты забрёл. Попутешествовать решил? — с беззлобной усмешкой осведомился Змей, не особо надеясь получить ответ. Однако позади него почти тут же раздался тихий детский голос: — Да я случайно. Картинки пошёл смотреть и заблудился. — смущённо пробурчал парнишка. Змей, не замедляя шага, с интересом покосился на него. — Картинки, говоришь… И как, посмотрел? — Ага! Я сначала вообще не верил, что они есть, а там… ой… — он оживился и перешёл на бег, но, уже догнав своего случайного спутника, вдруг удивленно осекся и опасливо отошёл на пару шагов. Он смотрел на правую руку Полоза. В ладони покоилось тёмное, тускло поблёскивавшее неровной поверхностью копьё, но не оно испугало мальчишку. От сгиба локтя, где кожа была более тонкой, и вниз, к кисти тянулась длинная узкая, похожая на резаную рану неровная трещина из которой медленно, капля по капле, сочилась густая чёрная кровь. Змей, обернувшись, проследил за направлением его взгляда и печально усмехнулся. Структура его тела не могла самостоятельно поддерживать жизнь долгое время и постепенно начинала разрушаться. Этого нельзя было избежать. Некоторое время они шли в тишине. Мальчишка весь напрягся, готовый в любой момент броситься наутёк и старательно держал дистанцию, но продолжал плестись за ним, как привязанный, шаг в шаг. Больше ничего ему не оставалось. — Так ты из этих… которые за лугом? — наконец осмелился спросить он. — Да. — коротко отозвался Змей. — Боишься? Он опустил глаза и угрюмо, но честно промычал: — Угу-у. Тонкие губы Змея вытянулись в добродушной усмешке. — Вот и правильно. Мальчик удивленно вскинул голову. — Это почему? — Осторожнее будешь — проживёшь дольше. Подумай об этом в следующий раз, когда решишь сбежать из дома за картинками. Когда они миновали перелесок, мальчик вдруг радостно вздохнул и, улыбаясь во всё лицо, рванул вперед: он узнал это место, отсюда до его деревни было совсем недалеко. Уже у самого ручья он вдруг затормозил, остановился и повернулся к Змею — яркое пятно на фоне стремительно чернеющего мира. — Ну и чего ты застыл? — практически поравнявшись с ним, Полоз тоже остановился. Тот потупился и вдруг спросил: — А ты сам куда идешь? Ночь же уже на дворе, а ближе нашего села тут нет ничего. «Чудо». — Вот и беги домой, пока ваши всё не позакрывали. Я-то ночь как-нибудь переживу. — наигранно раздражённым тоном ответил Змей, хмуря брови. — Ну, ладно. — мальчишка пожал плечами. — Смотри, не помри! — крикнул он на прощание и, зайцем перескочив ручей, резво помчался к смутно темнеющим среди деревьев домам, в окнах которых местами ещё был виден свет. «Сейчас получит по ушам от старших и дальше забора никогда в жизни больше не зайдёт» — улыбнулся про себя Змей. Через некоторое время он вспомнил эту мысль, почти лоб в лоб столкнувшись со своим новым знакомым уже на территории Волка. Когда Змей поднимался из оврага, который начинался у церкви и тянулся чуть не до северо-западной границы, из-за края на него вдруг выглянуло знакомое угловатое, усеянное веснушками лицо. Некоторое время они с удивлением молча смотрели друг на друга, хотя для Полоза эта встреча была чуть менее неожиданной, чем для мальчишки. — Я тебя знаю! Ты снова здесь ходишь? — наконец выдал он высоким, ещё мальчишеским голосом. Это был уже не ребёнок — юноша ростом на полголовы выше его самого. Худой, но довольно крепкий — не заморыш, хотя такой же хмурый и настороженный, как и все местные. Змей тихо рассмеялся, не разжимая губ. — Ну, здравствуй. А ты всё картинки ищешь? Нет, не совсем такой же. Не как основная масса, по крайней мере: копается, что-то делает. Вылезает за пределы поселения один, хотя и боится. Молодой ещё, как сказали бы старики деревни. На самом деле — ещё живой. Удивительно живой. Слишком живой для своего возраста. Смутился, отвернул лицо в сторону и промолчал. Это было практически знаком дружбы — то, что он не бросился наутёк и не попытался применить заострённый колышек, который держал в руке — единственное оружие, которые могли себе позволить те, кому приходило в голову самовольно отправиться в Лес, никого не предупреждая. — Что, проводить тебя до дома? — усмехнулся Змей. — Да ещё чего! Я и сам дорогу знаю! — мгновенно выйдя из ступора вспылил паренёк. А потом, так же быстро остыв, переспросил — Погоди, а ты что, в деревню идёшь? — Не совсем. Через деревню и дальше. — В Пятиэтажки, что ли? — парень скривился, изображая перенятое у старших односельчан, ничем не подкреплённое, но вполне искреннее презрение. — Зачем? Дурное же место. Он, сам того не замечая, уже шёл рядом со Змеем нетерпеливым размашистым шагом, то и дело обгоняя его и забегая вперёд. — Да и в деревню тебе нельзя. — Почему это? — Дурак, что ли? — беззлобно удивился тот. — Потому что таких, как ты к забору вверх ногами приколачивают! — Каких это «таких»? — с наигранным непониманием переспросил Змей. В его голосе ясно зазвучали нотки, полные весёлого ехидства. — Да… — парнишка замялся и нахмурился, недовольный его недогадливостью. — Сам знаешь. «Даже так. Оскорблять не хочешь. Или боишься?» — Ничего. Всё равно никто не узнает. Если ты им, конечно, не скажешь. Тот покосился на правую руку Змея. Раны не было — чистая белая кожа. — Да всё равно ты какой-то не такой, это любой заметит. — с сомнением протянул паренёк. — И вообще, всё равно не надо тебе в деревню ходить. Там сейчас только чужих не хватало. — А что случилось? — Да… — он махнул рукой и с досадой вздохнул. — Сразу две матери в ночь померли. Отдали богу души, бедняжки, вместе с детками. Роды в ночь были большой проблемой и, в какой-то степени даже горем для деревни. Община теряла двух человек сразу, потому что не могла себе позволить рисковать безопасностью всех ради матери и ребёнка. Поселения и так привлекали много внимания, и крики боли посреди ночи могли собрать больше нежелательных гостей, чем их жители могли выдержать. Змей понимающе кивнул, но вдруг нахмурился и с недоумением переспросил: — Чего кому отдали? — Ну… Так все говорят, не слышал, что ли? — парень озадаченно взглянул на него, ероша ладонью волосы на затылке. Полоз отрицательно покачал головой: — Нет. Что это значит? — Да не знаю я. — Недовольно пробурчал его собеседник, скрещивая руки на груди. — Вот пристал. Ты лучше скажи, что тебе в Пятиэтажках понадобилось? Ты думаешь там часы найти? Без часов ходить опасно. Часы были ценной вещью. Их берегли, о них заботились часто лучше, чем о людях, потому что считалось, что с их помощью можно контролировать Время. Они ошибались: в часах Времени не было. Время жило в голоде, который неминуемо наступал после трапезы, в ночи, пожирающей день, в болезнях, которые медленно тлели внутри здорового организма, чтобы внезапно разгореться и погубить его. Время было ростовщиком: оно само себя давало в долг на очень большой срок, чтобы в оплату потом уничтожить заемщика, стереть в порошок и его, и всё, что он успел сделать и построить. На Времени всё росло, как на почве, но почва не убивала посеянные в ней семена. Единственным шансом спасти хоть что-то, было отказаться от этого, отринуть от себя и передать на хранение тому, у кого есть ещё в запасе немного жизни. С разрушительным воздействием Времени невозможно было бороться уже потому что его источником являлось всё, что существовало в Лесу. Был ли Лес заодно со Временем, враждовали ли они, или Время действовало само по себе, Полоз не знал. Лес можно было понять. Он умел договариваться, торговаться и идти на компромиссы. Он мог откликаться на просьбы, давать и отнимать. В его действиях была логика, поэтому с ними можно было смириться, что бы они ни сулили. Время было бессмысленным и хаотичным — чистое зло, несущее разрушения, страдания и смерть просто так, без причины. Змей не понимал его и не хотел мириться с его существованием. Порой он жалел, что вообще способен наблюдать его действие. Время было лишь условием, отражением одного из фундаментальных законов Леса, которые были равны для всех. Оно давало несоразмерно больше, чем отнимало. Конец — обязательный атрибут всего, что имеет начало, но важно понимать, что главную роль играют не они, а то, что находится между ними. — Нет. Я ищу кое-что другое. А тебе бы не бродить здесь просто так. Это территория Волка. Если он тебя увидит, то убьёт. Парень замялся, словно сам не мог объяснить причину подобной неосторожности, потом сказал, вложив в голос побольше самоуверенной гордости: — А я не боюсь. Он здоровый и медленный и меня в жизни не поймает. Змей задумчиво посмотрел на него, вспоминая, как быстро мог двигаться Волк, когда хотел. — Ты говоришь глупости и сам прекрасно это понимаешь. Впереди из тишины доносился негромкий, размеренный шум ручья. Деревня была совсем близко. Здесь их пути расходились. Змей вдруг остро осознал то, чему не придал особого значения в первый момент их встречи. Мальчик вырос, стал уже практически молодым мужчиной. Местные словно существовали в другом времени: они рождались и умирали, проживая очень быструю жизнь, сменяя поколение за поколением в, казалось бы, очень короткие сроки. Он уже давно привык к этой странной аномалии, но сейчас она стала для него ударом в спину. Этот подвижный, светящийся изнутри парнишка, спокойно болтавший с ним сейчас ни о чём, умрёт, возможно, раньше, чем Волк три-четыре раза отчеркнёт пять суток на стене в своём доме. Это значит, что, скорее всего, они уже больше никогда не встретятся. Но самым страшным было даже не это, а сам процесс. Он уже померк по сравнению с тем, каким был в детстве. Не так сильно, как это происходило обычно — тоже своего рода аномалия, но всё же. И с каждым днём будет становиться всё хуже, пока он не утратит практически всё, что получил при рождении, задавленный тяжелой рутиной, топорной бесчеловечностью своих сородичей, пустым существованием ради существования, став ещё одним серым, сморщившимся от старости изнутри человеком. Или погибнет, разорванный на куски тенями во время вылазки за очередным Озарением. Таково было действие Времени. Чтобы видеть его ход, не нужно было обладать особыми навыками — это в той или иной мере могли все. Те, у кого получалось лучше, могли заглядывать в будущее. Но это неизменно приносило горечь. Жаль или жалко. Так обычно описывают чувство, когда необходимость смириться с тем, что произойдёт, отзывается внутри болью. И неспособность, отказ принимать реальность. Это была чистая, без единой примеси, ненависть. Пусть лучше чуда не будет совсем, чем оно будет медленно умирать у тебя на руках. «Вот так, спокойно и быстро, без страха и страданий будет лучше». Не давая себе передумать, он повернулся и занёс руку… Жало приняло цель и поразило её точно и тихо — мальчишка дернулся и замер, не издав ни звука. Это было плохим решением. Точно снятая по памяти маска стала вечным напоминанием об этом. Он не мог его ни оправдать, ни объяснить. Причины чужих иррациональных поступков он понимал лучше, чем своих собственных, потому что чаще всего они подчинялись простой, стройной логике. Но не в тот раз. Потом была стычка — настоящая война, в которой никто не смог бы выбрать сторону или вовсе отступиться. Каждый — в своей лодке. Галка не просто так боялась повторения той истории: кровавая грызня чуть не свела в могилы их самих. Поселение превратилось в кучку опустевших, домов, медленно гнивших и разваливавшихся изнутри. Волк усвоил полученный тогда урок, но не так, как она надеялась. Он не начал избегать борьбы. Он просто стал более осторожным. А Змей получил возможность немного успокоить свою совесть отговоркой, что это было своего рода предвидением, а не пустой прихотью. Полоз быстро оттащил начавшее оседать тело в сторону от тропы. Всё же, оборотник — не чистокровная тень, у него есть плоть, кости, исправно работающие внутренние органы. К концу дня его здесь уже не будет — деревья поглотят всё без остатка. Через некоторое время тропа практически перестала вилять, словно устав морочить Змею голову, и идти стало гораздо легче. Краем глаза он заметил сбоку какой-то просвет и, повернувшись, обнаружил, что совсем рядом, внизу всё это время проходила ещё одна. И сейчас, впереди, совсем недалеко от него по ней кто-то шёл. Кто-то яркий, может, даже сразу несколько человек — их ещё практически не было слышно, но ощущение, тепло ли, или звук, уже подсказывали присутствие жизни. В этот раз идти в лобовую Полоз не решился. Он остановился, осторожно разворошил ногами лесной настил и, убедившись, что под ними нет выпирающих корней, сел на землю, сгорбившись, прячась у колючих кустов. Копьё лежало чуть в стороне, в пределах досягаемости правой руки. Хруст травы и листьев, треск мелких веточек под чьими-то мерными, неторопливыми шагами становился всё отчётливее. Потом среди деревьев показался странный, рассеянный белый свет. Этот человек вызвал бы определенные вопросы у любого жителя Леса, но для Змея он выглядел совершенно дико. Довольно высокий, плечистый мужчина медленно шёл по тропе, ничего вокруг не замечая и зачем-то светил себе в лицо, странным образом удерживая плоский прямоугольный фонарь на ладони. Полоз, прищурившись и незаметно для себя прикусывая костяшку пальца, всматривался в него. По мере того, как человек приближался к его укрытию, становились видны светлые, зачесанные назад волосы, черты лица, резко выделенные белым светом: широкие скулы, низкие прямые брови, крупный, ровный нос. Но дело было не в лице, и даже не в аккуратной, чистой одежде. Его странность, такая очевидная, она бросалась в глаза, её можно было почувствовать кожей. Не издавая ни единого материального звука, он шумел чуть ли ни на весь Лес. Его собственный свет перекрывал свет его фонаря. На расстоянии Змей кожей ощущал что-то похоже на тепло. И не было узла, источника: всё распределено равномерно, как в сосуде. «Как у Галки». Незнакомец пришёл откуда-то извне, в этом невозможно было усомниться. Он вызывал у Полоза безотчетное чувство тревоги, совершенно не похожее на давление, которое оказывала чаща. Тени должны были слететься на такой яркий маяк в мгновение ока, но их не было, словно они разбежались, чего-то испугавшись или, охваченные несвойственной им нерешительностью, незаметно наблюдали издали, как и он. Где-то внутри у него сжималась, слабо пульсируя, похожая на тошноту боль. Отголосок чего-то, что должно было случиться в будущем. Змей верил в предчувствия, особенно — в плохие. Тревожные сигналы были информацией, которая по какой-то причине не могла быть обработана сознательно, но не становилась от этого менее важной. Было бы разумно пропустить его вперед и проследить, что он будет делать дальше. Но беспокойство нарастало, мешало думать, мысли начинали беспорядочно роиться в голове. «Стоит ли его пускать?» Кем бы он ни был, он не останется в стороне. Лес балансировал на грани, готовилась новая война. Он обязательно что-нибудь сделает, натворит по глупости, нарушит и без того хрупкое, еле-еле установленное равновесие. Змей напряжённо застыл, продолжая одними глазами пристально следить за незнакомцем. Лицо спокойное, бесстрастное, но мышцы словно свело спазмом. Он никогда не мог поймать момент, когда это состояние начиналось, как бы ни старался. Когда выбор не основывался на логических вычислениях, когда невозможно было умом определить, что будет правильно, а что — нет, он терялся и цепенел. Правая рука Змея вздрогнула и незаметно для него, цепляясь пальцами за спутавшуюся с тонкой травой листву, маленькими рывками поползла к лежащему в стороне оружию. В таких случаях, когда данных для принятия решения было недостаточно, в ход шли личностные предпочтения, интуитивные знания и эмоциональная составляющая. Обычно этому давали романтическое определение «слушать своё сердце». Он не знал, ни кто он, ни есть ли у него «сердце». «Не стоит. Он здесь не нужен». Вывод пришёл спонтанно. Холодная гладкая рукоять копья удобно легла в ладонь. Кивнув самому себе, Змей дождался, пока мужчина на нижней тропе полностью не минует его и тихо поднялся. Расстояние было совсем небольшим, рассчитать так, чтобы на пути жала не оказалось препятствия, было проще простого. Куда бить было неважно. «Но убийство — это плохое решение». Болезненное тянущее ощущение где-то в животе кричало: «Ошибка! Ошибка! Ошибка!», пока рука делала замах. Голову вдруг пронзило острой пульсирующей болью, из глаз хлынули слёзы, мир вокруг поплыл и пошел крупной рябью, дробясь на мелкие кусочки, которые тут же перемешивались между собой, полностью дезориентируя его. Он уже не понимал, что делает: боль и рассыпавшийся перед глазами мир ослепили и оглушили его. Пусть левая рука не знает, что делает правая. Тогда она ничего не испортит. Но случившееся было результатом того, что правая даже не знала о существовании левой. Последнее, что он ощутил перед тем, как мир стал тёмным и мягким — удар о землю. Что ты такое? Змей лежал на спине, раскинув вялые неподвижные ладони и не шевелился. Он практически не осознавал, что очнулся. Над самым его лицом нависало что-то бесформенное, чёрное, влажно блестящее, и тяжело, болезненно дышало. Он смотрел вверх, не моргая, с усталой безучастностью в безжизненных глазах и не мог понять, что именно видит. Зрение словно раздвоилось, одновременно показывая два совершенно разных, плывущих изображения. Голову разрывало от высокого, невыносимо громкого звона, лишая способности мыслить. Кроме боли была слабость. Не было сил двигаться, не было сил думать, не было сил даже чтобы захотеть унять этот дикий, тошнотворный шум внутри черепной коробки. Жалкое, истекающее густой, чёрной смолой подобие человека составляло с ним единое целое, росло из его живота и клокотало от злости и боли, которая не становилась слабее от того, что они делили её на двоих. Что тобой движет? Полоз устало уронил голову на бок, но черные вытянутые подобия пальцев тут же аккуратно схватили его за подбородок и вернули в прежнее положение. Края чего-то похожего на рот широко раздались в стороны, и существо с возбужденным сипением протянуло к его лицу острый, похожий на лезвие коготь, другой конечностью боязливо, но крепко беря Змея за волосы. Лезвие коснулось линии их роста, вдавилось в кожу, протыкая её, и медленно поползло в сторону. Змей слабо вздрогнул, сощурил глаза, из горла сам собой вырвался короткий всхлипывающий стон. На землю по виску скатывались тонкие струйки чёрной крови. И одновременно тяжелые черные капли падали ему на лицо откуда-то сверху. Коготь ходил ходуном, криво вспарывая плоть: руки у существа тряслись, и оно судорожно всхлипывало, словно каждое движение приносило ему невыносимую боль. В ход пошли остальные пальцы. Они с трудом подковыривались под отошедший край срезанной кожи, вкапываясь в тонкий слой плоти, царапая кость. Из зелёных глаз Змея градом катились слёзы, лицо подергивалось, пытаясь болезненно сморщиться, но он не мог ни пошевелиться, ни закричать. Только дыхание стало резким и прерывистым, и приоткрытые губы заметно дрожали. Существо же рыдало страшным искаженным голосом, дрожало и корчилось, но не останавливалось. Почему ты так поступаешь? Резкий рывок. Влажный чавкающий треск рвущейся плоти. Клокочущий плачущий вой. Кусок кожи вместе с легко покинувшим орбиту глазом, полетел в сторону из гнущихся во все стороны пальцев. Но там, где должны были быть обнаженные страшные мышцы, и светлая, покрытая ошметками мяса кость чернеет что-то лишь формой напоминающее человеческий череп. Змей по прежнему беспомощно лежал на спине, не сопротивляясь, но весь трясся: пальцы скрючились и окостенели, ногти мелко стучали по земле. Из его груди стали вырываться тихие слабые хрипящие крики. Существо выло в голос и вслепую скребло когтями, с хрустом и чавканьем раздирая в клочья всё, что под них попадало. Змей обмяк и больше не кричал. Наполовину оголённый чёрный череп влажно блестел. Остатки рыжих волос слиплись от быстро превращавшейся в сухую корку смолистой жижи и стояли торчком. Существо, крупно дрожа, легло на труп, растекаясь по нему, протянуло непослушные, вялые руки, запустило длинные пальцы в пустые глазницы, с хлюпаньем вороша ими внутри, слово пытаясь что-то найти. Где ты прячешься? Куча темной слизи вздрогнула и, застонав в последний раз с невыносимой болью в голосе, замерла на полуобнажённом скелете среди разбросанных вокруг шматков кожи и волос. …о том, что именно ты сейчас видишь перед собой.