Хххххх

В доме Ивановых тихо. Тихо отнюдь не потому, что взрослые на работе, а дети в школе, нет — вот они все, сидят за обеденным столом. Просто гнетущее молчание повисло над ним, иногда только Алексей неаккуратно задевает чайной ложкой стенки фарфоровой чашечки, и раздаётся звон. Данил и Ваня сидят далеко друг от друга так, что с места одного почти невозможно увидеть лицо другого. Взрослые напряжены, но не пытаются начать разговор, помня прошлые ошибки, ведь… Это продолжается уже 13 дней. Ваня ходил в школу каждый день без опозданий: вскакивал ни свет ни заря, завтракал в одиночестве, отказывался от предложения папы подвезти, оправдываясь тем, что в такую рань общественный транспорт прекрасен в своей чистоте и пустоте… Он переехал в другую комнату. Хотя автору доподлинно известно, что и новое его жилище располагалось рядом с комнатой Дани, потому что навязчивое видение, где Дане становится плохо и никто не слышит, никак не оставило его. *** — Мам, можно с тобой поговорить? — Даня глотнул свободы — без неуемной опеки со стороны брата дышалось легче, но прелесть жизни портило отвратительное чувство, скребущееся под ребрами и тревожащее и так уже пострадавшее сердце. Для беседы и анализа Даня выбрал более деликатную и лучше знающую Ваню маму Полину. — Конечно, дорогой, что случилось? — Это по поводу Вани… — А у вас…поссорились? (Чтобы не возникло недопонимания, автор напомнит читателю, что все в доме Ивановых уже в курсе отношений братьев.) — Нет, это нельзя назвать ссорой как таковой… — Даня в задумчивости замолчал, уставившись в одну точку. — Так что же произошло? — Я, кажется, обидел его, но я не знал, что делать. Понимаешь, он так сильно беспокоился, так…опекал, был слишком рядом, слишком всегда. — И что ты сделал, дорогой? — Ну, ты же помнишь, — Даня смущенно смотрел в пол, — я попросил вас тогда отправить Ваню в школу, и именно из-за этого, а не потому, что я беспокоился за его оценки. Помолчали. — Господи, как отвратительно это сейчас прозвучало, — прошептал Даня горько. — Что было потом? — также не повышая тона, спросила Полина. — Дед тогда сказал, ну, ты помнишь, я стоял на лестнице, и когда увидел Ваню, сказал, что все правда. Мам, а он не понимал, понимаешь? Смотрел как щенок брошенный, не понимал, но собирал вещи из комнаты, а потом ушёл. Теперь… мне так плохо, каким уродом я себя чувствую, больше всего мне стыдно, что я обидел, считай, невиновного человека, мам. Ваня же такой добрый, милый, ранимый, он все делал только для меня, а я… И сейчас я не знаю. Если бы мы были просто братьями, все было бы намного проще… В комнате ещё на несколько минут воцарилось молчание. — Дань. — Да, мама? — Не стоит заниматься самобичеванием, дорогой. Все не так плохо, как кажется. — Но ведь… — Не перебивай маму. Все проще, чем ты думаешь, и как раз потому, что вы не просто братья. Ты любишь Ваню? — Да, — мальчик мгновенно вспыхнул, но с ответом не помедлил ни на секунду. — Ты хочешь, чтобы он был рядом? — Да. — А ты сам будешь рядом с ним, когда это ему будет нужно? — Да. — Вот и скажи ему об этом. — Да… Стоп! Что?! Я не могу, мама! Я не могу! — Да почему же? — удивилась Полина, в душе посмеиваясь над сыновьями. — Мне ты все спокойно рассказал. — Мне стыдно. Я поведу себя эгоистично. — Ну, слушай, тут я тебя разуверить не могу, потому что это правда, но! подумай о нем, м? Если ты был инициатором, и тебе так плохо, то каково ему? Тем более, что, как ты сказал, Ваня так ничего и не понял. Подумай и прими правильное решение. Если напрямую сложно, то до нас очень давно уже умные люди изобрели письмо. Намёк ясен? — Да, мама, спасибо. Сконфуженный и задумчивый, Даня вышел из Полининой комнаты. — Ох, дети… Мне бы ваши проблемы, а не изменщика и игрока мужа и проигранный дом. *** Даня долго готовился к разговору. Ему было страшно, но страшнее была мысль, что с Ваней их отношения разорвутся. Вечером четвёртого дня после разговора с Полиной, юноша написал любимому не письмо, но записку с просьбой прийти, все же отважившись поговорить лицом к лицу. — Привет. — Привет, — Ваня вошёл в комнату и с больным неверием смотрел на брата, как дворовый пёс, который не знает, приласкают его или пнут сапогом под ребра. — Вань, прости меня, — с дрожью в голосе сказал Данил, — я не хотел, чтобы так все вышло, и я тогда сказал…не то, что на самом деле чувствую. Мне тебя не хватает, а… Даня не смог договорить, потому что был сметен брюнетистым ураганом, а когда очнулся, понял, что находится в крепких объятиях дрожащих рук. — Молчи. — Вань. — Нет, молчи, — Ваня, несмотря на то, что был выше ростом, устроил голову на плече Данила и уткнулся носом ему в шею. — Дай мне так постоять, — шепчет он с жаром, — родной мой, хороший, Данечка, я так скучал, я почти умер. Я так тебя люблю, не прогоняй меня больше, я не выдержку, любимый мой, дышать без тебя не могу. Даня не шевелится минуту. Когда дрожь в теле брата утихла, а дыхание выровнялось, он попробовал выбраться. — Вань… Брюнет резко раскрыл объятия, смотря на возлюбленного испуганными глазами. — Прости, прости, я опять…- зашептал он оправдания, — я уйду, прости, а потом мы поговорим, прости, я уйду, только ты не…- он ещё раз рванулся к брату, но вдруг будто бы остановил сам себя, — Дань, я больной, да? Прости… Даня не выдержал затравленного взгляда брата и подошёл к Ивану. Коснулся рукой его щеки, убрал непослушную прядь за ухо и сказал: — Больной, и я больной Будем лечиться вместе, — слегка улыбнувшись, коснулся губами губ Вани и обнял за талию, положив голову на плечо. Тут же услышал над собой судорожный вздох и почувствовал родные руки, с силой вцепившиеся в одежду на спине. — Спасибо. Горячая капля скользнула по подбородку Вани и покатилась дальше, конечно, не оставшись незамеченной Даней. — Я тебя люблю. Ты самое дорогое, что есть у меня. Прости за мои слова. Я хочу всегда быть рядом с тобой. — Я тоже. — Что тоже? — блаженно улыбнувшись, спросил Даня. — Все, что ты сказал. Я тоже. — Хорошо, значит, так и будет. *** Автору известно, что стояли они так ещё очень долго, и что потом было кое-что ещё, автору тоже известно, но он этого никогда вам не откроет, потому что… Это ведь не наше уже дело, да? P.S. — Не думал, что все так будет. Ты опять смешал все мои планы. — Мм? Почему? — Ты даже не представляешь, как долго я готовился к этому разговору… — И что же ты там приготовил? Что-то соблазнительное, мм? — Да ну тебя! Я тебе шарф связал. Будем вдвоём ходить. — Что?! Но я же просил тебя, чтобы ты тот… — Ну знаешь, я собирался его распустить, но он такой тёплый был. От него тепло какое-то нереальное шло. Твоё, Вань. Я подумал, что хочу сделать тебе такой же. Я долго пытался, в общем-то у меня получилось, но потом… Мне пришла в голову другая идея. Так что это тебе. Подарок. Данил протянул Ване упаковку, которую последний немедленно вскрыл. Там, конечно, оказался шарф. Иван принялся рассматривать его и с удивлением понял, что это тот самый шарф, который он связал и потом все не мог распустить, но…только на половину. Вторая половина шарфа была связана из пряжи другого цвета и...другим человеком. — И у меня такой, — смущенно сказал Данил, достав свой. — Ух ты…это… Спасибо большое. — Просто мы с тобой разные, но мы с тобой связаны. Я ни за что больше не захочу развязываться. — Я тоже. — Что тоже? — Люблю тебя.