Хххххх

POV Иван С момента Даниной выписки — неделя. Ему уже хорошо, он идет на поправку. Мне по-прежнему плохо. Не знаю только, почему. Сны снятся черно-белые, мутные… Учиться стал лучше — все, финиш. Впервые в жизни понял женщин, которые увлекаются рукоделием, чтобы успокоить нервы. Мама горшки лепит, мам Лида вяжет…Я теперь делаю это очень часто. Включаю какую-нибудь инструментальную мелодию с природными звуками, обязательно печальную, с нежными переливами флейты, беру клубок пряжи и начинаю творить..... Как только в моих руках оказывается полотно хотя бы в полметра длиной и столько же шириной — убираю спицы или крючок, берусь за кончик нити и распутываю свою работу все под ту же музыку. Плетения пряжи медленно распадаются, я смотрю на этот процесс неотрывно, в голове нет ни-ка-кииих мыслей. Одну только вещь я так и не распустил — шарф, который связал для Дани в больнице. Духу не хватает, но и дарить его ему я не собираюсь — как только смотрю на него, понимаю, что этот шарф пропитан отчаянием, страхом, и каким-то духом болезни. Такую вещь я ни за что не подарю любимому человеку. Даня восстанавливает силы после болезни дома. Занимается по два часа в день — на большее его пока не хватает, — хотя упрямый гаденыш все равно пытается сделать больше, посидеть за учебниками. Силками оттаскиваю его от компьютерного стола. Прежний он спокойно мог забыть, что надо вообще-то есть, спать, поднимать свой зад с кресла, иногда дышать свежим воздухом. Сейчас он, конечно, тоже забывает, но теперь я за этим слежу. Конечно, он недоволен… Между нами скорее стадо, или стая, черных кошек бегает каждое утро, а вечером возвращается обратно по той же дороге. Мне казалось, что люди любят, когда о них заботятся… Даня тоже любит. Я понял в чем дело совсем недавно. Сначала думал, что мой, такой взрослый, самостоятельный, невероятно умный и тд и тп, любимый просто стесняется заботы и повышенного внимания к себе, но в какое-то мгновение вдруг осознал, что не в Дане дело. Моя забота больная, нездоровая, такой же становится и моя любовь. Я дышать не могу, если его рядом нет хотя бы полчаса. Я боюсь из нашей комнаты выходить, если он не выходит со мной, потому что мне кажется, что когда я вернусь, его там не будет, или хуже того, он будет там…лежать без сознания, умирать, не знаю, что еще, а я ушел и не смог помочь. Вот такие пирожки… Медленно, но верно, мне кажется, я приближаюсь к тому, что скоро мне понадобится медицинская помощь Конец POV «Я, конечно, все понимаю, — думает Даня раздраженно, — и мне очень, конечно, приятно… Но что происходит, блин, в моей жизни?!» Что же происходит в Даниной жизни? С позволения читателя автор немного расскажет об этом.

***

Началось все после того, как младшего из Ивановых выписали из больницы. Организм, уже обладавший довольно слабым здоровьем, был ослаблен еще больше, более того, нервная система тоже нуждалась в восстановлении. В общем, на выходе из клиники стоял не шестнадцатилетний школьник, а огромный комок нервов, страхов, готовый в любой момент уйти в глубочайшую депрессию или закатить истерику. Родители отнеслись к этому настороженно, но не более. Каждый понимал, что мальчик пережил большое потрясение… И говорим мы с вами, как вы уже могли догадаться, о Ване. Да, да. Единственное лекарство, которое могло Ване помочь, — близкое присутствие (в поле зрения не дальше 2 метров) его брата. Иначе у парня начинался приступ неконтролируемого страха. Данил сначала не понял, что происходит. Он млел от безбашенной заботы своего любимого…первое время. Но вот, прошло уже больше двух месяцев с момента выписки, сердце и легкие пришли в норму, а Ваня все никак не успокоится… Даня чувствовал себя последним козлом, но однажды вечером пришел к родителям и попросил их отправить Ивана в школу, на что чета Ивановых с радостью согласилась. Им самим было не очень удобно от того, что условно старший из сыновей безмолвной тенью и преданным псом мотался по дому, преследуя брата. Вечером того же дня Даня стал невольным слушателем неприятного разговора: — Иван, я еще раз повторяю, что тебе пора вернуться в школу, — папа Антон повысил голос. — А я еще раз повторяю, что не сделаю этого, пока Даня не поправится! — не менее раздраженно отвечает Ваня. — Даня уже почти здоров, он восстанавливается и через недели две мы собирались и его отправить в школу… — предприняла попытку Полина. — Вы с ума сошли! — воскликнул Иван. — Какая к хренам школа?! Он два месяца назад чуть не умер! — Слушай, Вань, — мама Лида как всегда была предельно пряма, — ты не обижайся, конечно, но Данила в состоянии учиться на дому, его оценки хуже не станут, а ты, скажу честно, кажешься мне для этого недостаточно упорным и трудолюбивым. И не надо со мной спорить! Ты и сейчас не занимаешься! Как будешь сдавать экзамены?! — Уж как-нибудь разберусь! Да и какая к черту разница?! Для меня важнее Дани ничего нет! Или забыли уже, а? — Так все, — вышел из себя дед, — пацан взрослый, переживет, если вы ему не будете слюни подтирать и прикрываться словами о его будущем. Послушай, внучек, ты за своей любовью не увидел кое-чего важного, ты про себя подумай, во-первых, а во-вторых, это Данила нас попросил тебя в школу отправить. Ведешь ты себя странно, как будто зависимый, и от этого никому никакой пользы нет, тем более, ему. Он-то тебя любит, ему неприятно видеть, что с тобой делается. Поэтому давай, заканчивай концерт, и собирайся завтра в школу. Даня больно закусил губу после слов деда — нет, он не такой хороший, он полнейшее чмо, которое думает только о себе, которое просто устало от заботы и хотело немного свободного пространства, а вовсе не…все то, что сказал дед. Тем временем разговор продолжался: — Бред какой… — с насмешкой сказал Ваня, — вы на все, я вижу, готовы, только чтобы меня из дома выгнать. Даня никогда такого не попросил бы! Сердце младшего Иванова сжалось от боли, тоски и жгучего стыда. «Нет, Ваня, ты, наверное, плохо меня знаешь, это я… Это все я!..Прости…» — Ладно, хватит разговоры разговаривать, я пошел. Если что, я в своей комнате, но с этой фигней опять ко мне не подходите, нечего Даню нервировать. Ваня поднялся по лестнице на второй этаж, прошел по коридору, переводя дух — червячок сомнений в его голове завозился и зашептал. Он подошел к закрытой двери их комнаты, глубоко вздохнул и отворил её. — Ты представляешь, — говорит он неестественно весело. — Это правда, — прерывает Ивана тихий голос. — Что.? — Я слышал ваш разговор, Вань…Все, что сказал дед, правда. Молчание повисло в комнате на долгие несколько минут. — Ерунда какая, — неверящим тоном сказал Ваня. Даня поморщился и тихо застонал. — Что?! Тебе плохо?! Больно?! Что случилось? — Да, мне плохо… Вань, мне плохо. Мне стыдно, ужасно, и больно. Потому что это правда! Правда все. — А, понятно, — тихо говорит Иван. Отвернувшийся Данил не видит его глаз, в которых плещется пустота. Бездна, сжирающая его изнутри. — Я что-то делаю не так, да? — Не знаю… — Наверное… Я могу это как-то изменить…? — Не знаю… Вань, просто сделай, как они говорят, сходи в школу, развлекись с друзьями. — Я не хочу. Хочу быть рядом с тобой и я… — Я не хочу! — прерывает его Данил и в ужасе закрывает рот рукой. «Боже, что я только что сказал?!» — Я мешаю тебе.? — утвердительного в этой реплике больше, чем вопросительного. — Не знаю… Я просто хочу побыть один. — Тебе не станет плохо? Я просто беспокоюсь, понимаешь, родители ведь целыми днями на работе… — Нет, Вань, — голос Данилы дрожит. Он уже не рад, что начал это дело, — уходи, пожалуйста, пожалуйста. — Эй, ладно, тебе, успокойся, — Ваня прикоснулся к светлым волосам, — не надо только плакать. Если тебе плохо, то я конечно уйду, только не плачь, прошу тебя. — Спасибо, что понимаешь. — Я не понимаю, — говорит Иван сухо, — но сделаю это ради тебя. Знаешь, я пожалуй, посплю сегодня в другой комнате. — Нет, тебе не нужно… — Так будет лучше. Я себя в руках не удержу, опять сделаю что-то не так, я же знаю… Не хочу, чтобы между нами все стало еще хуже. — Хорошо, — потерянно сказал Данил. — Слушай раз уж у нас сегодня день откровений, можно просьбу? — спросил Ваня, стоя уже на пороге комнаты. — Конечно. — Там в шкафу лежит шарфик… Я его связал для тебя, пока в больнице сидел. Распусти его пожалуйста и пряжу отдай маме Лиде. А то у меня все духу не хватало. Только не вздумай его отдавать кому-нибудь, или сам носить, обещаешь? — Да. — Ну все тогда… Я ухожу, — и что-то было в его голосе отчаянно спокойное, надломленное безразличие и веселость, граничащая с мазохизмом. Что-то в этой фразе звучало настолько обреченно, что Даня вскинул голову, чтобы посмотреть на брата. — Вань… — Ухожу, ухожу, не беспокойся, мой хороший. Больная нежность. — Не забудь только окно закрыть и укрыться, ладно? Никаких слез не будет. — Спокойной ночи. Я тебя люблю. «Он улыбнулся… И эта улыбка… Эта улыбка ужасна. На нее невозможно смотреть, она заставляет поверить, что… На какой-то пусть и очень краткий миг… Один раз в жизни… Как будто бы это правда… Что можно умереть от любви.» © Маргарет Дюрес «Залив имени Саванны»