Его Стокгольмский синдром

Злость кипела в Попове, словно кислота, изнутри разъедая лёгкие, рёбра, все жизненно важные органы. Хотелось кричать. Ломать все, что попадётся под руку. Хотелось ещё раз заехать Антону по лицу, а после упасть перед ним на колени и слезно вымаливать прощения. Попов, блять, возьми себя в руки! Арсений фурией залетает в кабинет, и в тишине воспроизводит в голове воспоминания последних минут. Он обессилено падает на кожаный диван и зарывается дрожащими пальцами в волосы, ероша их. На его костяшках засохшая кровь, стянувшая кожу и колющие ссадины, как напоминание о его безумии. Дверь кабинета вновь открывается, меньше чем через минуту, и спокойствие этих секунд сыпется к стройным ногам Хилькевич, которая залетает внутрь вместе со Стасом. — Арсений, ты что творишь?! — кричит Аня. Стас принимает свою любимую позу наблюдателя. Облокачивается на стену, складывая руки на груди и ухмыляется. А глаза — серьёзные; не моргая следят за каждым движением в комнате. Арс тихо стонет и низко опускает голову, поддерживая ее ладонями, уперевшись локтями в колени. Как же его все заебало. — Я тебя спрашиваю! — не отстаёт девушка и буквально нарывается на грубость в ответ. — Он пытался сбежать, — глухо произносит Арсений, одаривая подругу взглядом острее ножа. — Ты не должен был его избивать, — более спокойно говорит Хилькевич, немного пугаясь ледяного тона Попова. Где-то у стенки хмыкает Ярушин. Арсений плавной поступью поднимается с дивана и подходит к Ане. Стас заметно напрягается. Девушке становится по-настоящему страшно, она сглатывает слюну и поправляет часы на запястье, чтобы чем-то занять руки. Взгляда с Арсения она не сводит. Попов подходит вплотную. — Если бы ему удалось сбежать, ты была бы счастлива? — гробовая тишина возникла в комнате; было слышно лишь тиканье настенных часов. — Ты бы лично смогла позвонить Паше и сообщить ему об этом? Ты бы смогла? Думаешь он погладил бы тебя по головке? Тик-так. — Или меня? Или Стаса? Тик-так. Тик-так. Часы звучали, как детонатор бомбы. Девушка молчала. Станислав убрал руки в карманы брюк и на секунду устало прикрыл глаза. — Я тебе отвечу, Анюта, — он наклоняется к уху девушки, тёплым дыханием и ненавистным шёпотом вызывая в Хилькевич табун мурашек. — Нас бы всех убили в тот же час. Нас бы уничтожили, милая. Он отступает на пару шагов назад, и девушка громко выдыхает воздух. — Этот парень нам нужен, — наконец подаёт голос Станислав, привлекая к себе внимание. Хилькевич сдерживает непрошенные слезы. Откуда только появилось желание расплакаться? Держись, держись. Стисни зубы. Не смей плакать. Они правы. Они все правы. Всё правильно. Твоё слово здесь не имеет никакой силы. Ты не должна лезть в это. — Хорошо, — чуть хрипло отвечает Аня. Арсений и Станислав замечают влагу в уголках ее глаз, но пытаются это игнорировать. — Просто не нужно калечить мальчика. Ему и так в скором времени придётся тяжело. Она разворачивается на своих каблуках и направляется к выходу. Арсений отворачивается от неё, доставая из бара себе коньяк и два стакана. Анна уже хватается за ручку двери, когда ее грубо хватает за локоть, разворачивая к себе, Ярушин. — Не подходи к нему, — зло шепчет он в ее приоткрытые губы. Девушка вырывается из хватки, Арсений разворачивается посмотреть, что происходит у этих двоих. — Ты меня поняла? Аня поджимает пухлые губы, отталкивает от себя Ярушина и выбегает из кабинета, хлопая дверью. И устало опирается на неё с той стороны, позволяя одной-единственной слезе скатиться по щеке. Ее секунда слабости, которую, благо, никто не видит. — Мальчика, блять, нашла, — в пустоту говорит Стас и подходит к столу, на крае которого сидит Арсений, забирая из его рук один стакан с налитым коньяком. Попов хмыкает, но благородно никак не комментирует происходящее, утыкаясь взглядом в свои сбитые костяшки с чертовой засохшей кровью. Он хмурится. — Не парься, — отвечает Стас и чокается с ним, создавая в помещении громкое «дзынь». — Он заслужил. Они одновременно выпивают янтарную жидкость, но легче не становится никому.

***

Ну, комната и комната. Три на три метра, с раскладушкой в углу, камерой под потолком и… и все. Тут хочешь-не хочешь станешь поклонником минимализма. Лампочка под потолком едва ли создавала освещение в этом чулане без окон. Кстати, Шастун серьёзно, процентов на девяносто девять уверен, что его опочивальня в прошлом была чуланом, либо просто помещением, оборудованным для всякого ненужного хлама. Так что присутствие здесь сейчас Антона вполне себе завершающее действие. Логичное, можно даже сказать. «Какая разница, где спать, если тебя в скором времени все равно отправят на тот свет?», думает Антон, сидя на бетонном полу. У него болит абсолютно каждая мышца в теле. Ему даже кажется, что чужое вмешательство не потребуется — он вот-вот сам сдохнет. Металлическая дверь с грохотом открывается. А у Шастуна голова от этого звука раздробилась на сотню частей. Дверь открывается с ужасным скрипом, словно Фредди Крюгер проводит своей перчаткой по трубам, и запускает в помещение тоненькую полоску яркого дневного света. Антону лень повернуть голову вбок. И он это даже не собирается делать, идите нахуй, но по сломанному носу ударяет приятнейший аромат мужского одеколона. Знакомого. До тошноты, сука, знакомого. Антон дёргает уголком губ и поворачивается разбитым лицом к зашедшему гостю. Он прилагает кучу, просто запредельное количество сил, чтобы подняться с пола и подойти к мужчине. — Что ты… Договорить Арсений не успевает. Антон выбивает из головы все связные мысли, падая перед мужчиной на колени, да так резко, что теперь ещё и колени у него будут в ссадинах. Шастун склоняет голову перед Поповым, прислоняясь лбом к его кожаному ремню. — Антон... — растерянно зовёт его Арс и одной рукой пытается поднять парня с колен, хватая его под локоть. Шастун сдерживает в себе скулёж — рука, за которую ухватился Арсений, нещадно болит. — Поднимайся, что ты опять цирк устраиваешь, — это, блять, прозвучало почти ласково. Арсений применяет немного грубой силы и всё-таки поднимает Антона с колен, и, чуть смущаясь, заглядывает в его лицо. Опухшее, с засохшей кровью тут и там. И — потухшими глазами. Больше не цвета летнего леса. Скорее цвета мутного болота. — Извините, Хозяин, я что-то сделал не так? — полушёпотом говорит Антон, притворяясь послушным мальчиком. Притворяясь, потому что его болотные глаза — жестоки. Внимательны. Наставляют мысленный пистолет прямо в лоб Арсения. И стреляют невидимыми пулями. Выстрел за выстрелом. Выстрел за… — Да пусти! — устав играть, кричит Антон, и вырывается из хватки Попова, отступая назад. Отступая, и чуть ли не падая. Кажется, даже это полудействие забрало у него все силы. Арсений подавляет в себе иррациональное желание помочь мальчишке дойти до раскладушки. Тот бы все равно не позволил. Послал бы нахуй, да руку по локоть откусил, хоть и зная, что за этим последует наказание. — Упрямый, — с лёгкой улыбкой шепчет Арс, не желая быть услышанным. Но Антон слышит и успешно игнорирует. — Ты по делу или просто в гости? — важно спрашивает Антон, плюхаясь на пружинный матрас. От вспышки боли при приземлении, отразившейся на лице Антона, что-то болезненно сжалось и у Арсения внутри. Да так сильно, что дышать становится трудно, и он облокачивается спиной на металлическую дверь. — Ты сам виноват, — хрипло отвечает Арс. Он говорит не своими словами — словами Ярушина. Словами человека, которым он работает, но не является. Шастун устало прикрывает глаза, прислонившись головой к стене. Холод бетона отрезвляет, приносит мнимую легкость. — Закончил? — он все ещё не открывает глаз. Арсений восхищается его выдержкой и в тоже время ненавидит этот своенравный характер. Он разворачивается, чтобы уйти. Он уже схватился за ручку двери, чтобы потянуть ее на себя, но ноги отказываются идти дальше. Ведь позади остаётся этот мальчик. Избитый, сука, им лично. Арсений глухо стонет, утыкаясь лбом в металлическую дверь, лишь на секунду, а после разворачивается и преувеличенно бодро говорит: — Пошли со мной, недоразумение. — Не пойду. — Вот ведь баран упёртый! — Да пошёл ты! — он наконец открывает глаза, сталкиваясь с серьёзным взглядом Арса. Не моргая смотрят друг на друга. Молчат. Арсений скрипит зубами и вылетает из комнаты, громко хлопнув напоследок хреновой дверью. И черт-с-два он не знал, что у Антона от создавшегося шума всю черепную коробку словно охватит огнём. — Сука, — протяжно стонет Антон, ухватившись руками за волосы и обессилено падая головой на подушку. Когда через две минуты дверь снова открывается, Антон уже более-менее приходит в себя и успевает всерьёз удивиться. — Что-то вы зачастили, Арсений Сергеевич, — поднимаясь с постели говорит Антон, но в дверном проёме появляется хрупкая фигура Виктора Павловича, с белым чемоданчиком с красным крестом в руках. Антон действительно рад его видеть. — Дядя Витя! Старик прячет улыбку, дрогнувшую сухие губы, и заходит внутрь, садясь на край раскладушки. Антон садится следом. — Какой я тебе «дядя Витя»?! Совсем ошалел, мальчишка! — ворчит старик, а голос все равно мягкий, наигранно-злой. Антон улыбается и внимательно следит за чемоданчиком с медикаментами на коленях дяди Вити. Тот внимательно перебирает различные склянки своими сморщенными пальцами. — И так очки забыл, а тут ещё и света, как в деревенском туалете! — ворчит Виктор Павлович, обмачивая ватку перекисью. — Задери голову выше, парень, сейчас будет больно.

***

Матвиенко появляется в особняке ранним утром. Матвиенко никто не ждал. Но начальник службы охраны звонит заранее, предупреждает о нежданном госте и все — начиная от Ани и заканчивая молоденькой гувернанткой — успевают надеть на лица фальшивые маски из улыбок. Сергей идет, не останавливаясь. На ходу скидывает с себя чёрное пальто, бросая его в руки одной из помощниц по хозяйству, и быстрым шагом движется в зал, где за длинным столом сидят и завтракают Арсений, Стас и Аня. Лица их — уставшие, безликие. Сказывается бессонная ночь и стресс последних суток. Ха, стресс. Как будто похищенному мальчишке сейчас легко. Аня слегка качает головой, стряхивая с себя эти мысли и встаёт из-за стола, чтобы поприветствовать вошедшего мужчину. Ярушин равнодушно наблюдает за их объятиями. За улыбкой Ани. Ярушин равнодушно кидает столовые приборы на стол, возникшим шумом привлекая к себе внимание лишь Ани. Матвиенко сухо кивает ему в знак приветствия и просит Арсения отойти для серьёзного разговора. Попов вздыхает показательно тяжело, словно все проблемы мира свалились на его худые плечи, но послушно встаёт с места и идёт вслед за Серёжей. Анна вновь садится за стол, тут же обхватывая горячую кружку с кофе двумя руками. У неё руки вечно замерзают. Ярушин предпочёл бы лучше сдохнуть, чем знать подобные факты о ней. Серьезно. Не нужно. — Ты в порядке? Это, блять, кто спросил? Он? Господи, да какого… — Конечно, — она улыбается ему. Она всегда так отвечает. Она всегда врет. Чертова кукла, маска к которой прилипла слишком прочно. Ты вообще бываешь настоящая? И Стас отвечает сам себе: да. Когда дело касается Шастуна, Аня перестаёт притворяться. Почему? Почему, блять, он тебя волнует? — А ты? — спрашивает Хилькевич. Стас очень хочет ее прикончить в эту самую секунду. И стереть ее искусственную улыбку с лица. Какой толк от улыбки, если глаза твои мёртвые. Девочка, ответь, какой толк? — Замечательно, — кивает Ярушин. Завтрак продолжается в губительной тишине.

***

— Творится пиздец, Арс, — ёмко начинает Матвиенко, как только они заходят в спальню Попова. Сергей категорично отказывается обсуждать общие дела в общем кабинете Арсения и Стаса. Потому что: есть вещи в которые он не должен быть посвящён. Потому что: эти ебучие камеры бесят. Потому что: Яр идет нахуй. Кто его вообще в дело взял? — Шастун-старший всех на уши поднял. И я сейчас не преувеличиваю, добрались даже до родителей тех школьников, на тусе которой был Антон в тот день, — хмыкает Серёжа, удобно располагаясь на чёрном кожаном диване. Арсений останавливается у подоконника, складывая руки на груди. — Воля говорит, что у мужика нервы конкретно сдают. Бесится, орет на всех. Того и гляди, нам и делать ничего не нужно будет, сам себя до приступа доведёт. За окном идёт дождь. Арсений смотрит туда. Не оборачиваясь, кидает равнодушным тоном: — А мать? — Ой, а то ты этих матерей не знаешь! Истерит, плачет постоянно. Если Андрей себя до больнички доведёт, то мать себя — до дурки. И не то чтобы мы были сильно против, — смеётся Матвиенко. Арсению становится слишком погано на душе. Он не может понять отчего. Ведь все это — не ново. Подобные сценарии уже были. Подобные мальчишки из богатых семей — куча. И ему, Попову, было плевать. Он был максимально вежлив с ними, предпочитая спихивать всю грязную работу на Стаса или Серёжу. Он никогда не срывался на жертвах. Даже голоса не повышал, а с Антоном… С появлением Шастуна все стало меняться. Рушатся все привычные ориентиры, меняются мысли и не только Попова — Аня тоже это чувствует. — Че, как парень, кстати, буйный? — после затянувшегося молчания спрашивает Серёжа. — Нет, — отвечает Арс и садится на диван рядом с другом. — Он без сигарет уже второй день, как это: «нет»? — недоумевает Серёжа весёлым голосом. — А ты че такой заебаный? — Устал, — честно отвечает Арс, откидываясь головой на мягкую спинку дивана и прикрывая глаза. — Оно и видно. Может сходим куда-нибудь вечером, развеемся? Арсений не успевает даже подумать над ответом, мозг работает предательски медленно и сонно. А тут ещё и стук в дверь, нагло прервавший одностороннюю беседу с Матвиенко. Дожидаясь разрешения войти, порог комнаты неуверенно переступает Виктор Павлович. — Арсений Сергеевич, я по поводу Антона, — говорит старик, и у Серёжи глаза загораются от неподдельного интереса. — Я обработал раны, но ему нужен осмотр врача, я боюсь, что плечо и колено вывихнуты. — Не понял, — выпучивает глаза Матвиенко, переводя взгляд с Виктора на Арсения. — Ну и какого у вас тут произошло? Арсений не спешит отвечать, отмахивается от друга и встаёт с дивана, уводя вместе с собой за дверь старика. — Как он? — отгораживая себя от Матвиенко закрытой дверью, интересуется Арсений. Виктор Павлович не смотрит на него с осуждением или неприязнью, вовсе нет. Он просто не имеет права на такое проявление эмоций. По правде говоря, все они, в этом доме, не имеют права быть настоящими. — Он… держится, — долго подбирая нужное слово, говорит старик. — Но я беспокоюсь, Арсений Сергеевич. Я ведь не врач, мог и упустить что-то. — Я тебя понял, — Попов зарывается пятерней в волосы. — Что он говорил? — Много всего, — пожимает плечами Виктор Павлович и его губы трогает лёгкая улыбка. — Просил меня достать ему сигареты, отказался от завтрака и даже пролил на пол свой любимый зелёный чай. Просил меня позвонить его родителям или достать для него телефон. Просил меня задушить вас подушкой во время сна. Много всего говорил, в общем. Арсений едва заметно приподнимает уголки губ. Этот мальчишка… — А из важного? Старик задумывается. Или же делает вид, что задумывается. Опять же: в этом доме никогда нельзя быть ни в чем и ни в ком уверенным на сто процентов. — Сказал, что когда нас всех посадят, я буду единственным, кому он будет носить передачки. Не знаю, конечно, насколько это важно, но вдруг. — Общение с парнем отрицательно влияет на вас, Виктор, — сурово говорит Арсений и лёгкость с лица старика вмиг испаряется. — Не забывайтесь. — Прошу прощения. Арсений кивает и просит заняться Виктора Павловича своими прямыми обязанностями, связанными с уборкой дома. Матвиенко, который беззастенчиво подслушивал весь разговор под дверью, всерьёз задумывается. Он не понимает, что происходит с Арсением, его лучшим и единственным другом, но всерьёз собирается разобраться в этом. Что-то подсказывает Сергею, что корнем всех проблем является Антон Шастун.

***

Шастуна переламывает по частям. Просто напрочь. Насильно. Антон сопротивляется из последних сил. А сил-то, блять, и не осталось. Совсем не осталось. Он истощён. Он хочет домой. Как маленький ребёнок мечтает расплакаться на плече у матери. Уснуть на ее коленях, под мирные поглаживания нежных пальцев по голове. Мечтает увидеть ее ещё хотя бы раз. Мечтает разъебать что-то потяжелее вазы об голову Арсения-чтоб-его-Сергеевича. Металлическая дверь, на шум которой у парня уже выработался иммунитет, открывается, как всегда, резко и неожиданно. — А я как раз вас вспоминал, Арсений Сергеевич, — улыбается Антон. Фальшивая улыбка, как и положено в этом доме. Антон же умный мальчик, он быстро схватывает. — Я принёс тебе поесть. Виктор Павлович сказал, что ты не завтракал, — Арс заходит внутрь и слегка стушевывается, когда понимает, что ему даже некуда поставить поднос с едой — в комнате нет ни стола, ни стула. Арсений осмеливается присесть на край раскладушки, игнорируя испепеляющий взгляд Антона и недовольно поджавшиеся губы. У мальчишки яркий фиолетовый синяк на левой скуле, глубокая ссадина на губе, опухший нос и перевязанная бинтом грудная клетка. Арсений протягивает ему поднос с овсяной кашей и чаем. Антон переводит взгляд с Попова на еду. И обратно на Попова. Отодвигается чуть назад и ненавистно улыбается, говоря: — Я же тебе сейчас эту кашу за шиворот выкину. Он говорит это настолько твёрдо и ядовито, что Арсений верит. — Ну попробуй, — отвечает, все ещё держа поднос на вытянутых руках, которые начинают затекать. Парень же не самоубийца. Он не станет. Особенно после событий прошедшей ночи. Хотя возможно у него инстинкт самосохранения отсутствует напрочь. Да, похоже так и есть. Потому что в следующее мгновение Антон берет в руки тарелку с кашей и неспешно поднимается с раскладушки, становясь ровно напротив Арсения. Тот задирает голову вверх и взгляд его: дерзкий, призывающий к действию. Рискни, мальчик. И Антон делает. С лёгкостью переворачивает тарелку, позволяя густой массе упасть на голову мужчине и потечь по его лицу. — Овсянки, сэр? Арсений стискивает зубы, потому что каша, сука, горячая. И потому что Шастун в конец ахуел. Попов вскакивает с места, безуспешно пытаясь стряхнуть с себя густую массу. А Антон стоит прямо напротив, меньше чем в метре от него и… смеётся. Смеётся. По-детски громко, заливисто, чисто и искренне. От этого смеха хочется улыбаться. Хочется слушать его как можно дольше. Хочется наблюдать за лёгкими морщинками в уголках глаз Шастуна, когда тот смеётся. Хочется смешить его постоянно. Арсений залипает на все это. Впервые в жизни он по-настоящему теряется. Парень напротив него — до одури странный и непредсказуемый. Его в детстве, видимо, недостаточно ремнём били, или не били вовсе, поэтому сейчас это двухметровое чудо в перьях смеётся, стоя в паре сантиметров от рассерженного мужчины, который ещё несколько часов назад жестоко побил его. — Ты ненормальный, Шастун, честное слово, — выдыхает Арсений. Он все ещё шокирован поведением мальчишки. Антон медленно перестаёт смеяться, вытирая с уголка глаз слезы и глупо хихикая под конец. Он открывает глаза и внимательно смотрит на Попова. В глазах нет страха. В глазах вновь летний лес. Чистая зелень. Арсений знает, что может убить все это одним своим словом или ударом. Арсений молча разворачивается и направляется к двери. И снова замирает у порога, спиной чувствуя взгляд Шастуна. Говорит: — Хоть чай выпей, идиот. Покидая комнату с этими словами. Руки отчего-то дрожат, когда он закрывает дверь на замок. Ты очень странный, Шастун. Очень.

***

Матвиенко с приоткрытым ртом и ахуевшим выражением лица продолжает смотреть в монитор, показывающий запись с камеры видеонаблюдения, стоящей в каморке Шастуна. Арсений вышел оттуда уже пару минут назад, но Сергей до сих пор не может отойти от увиденного. Что это, блять, только что было? Ты кто такой, парень? Какого черта Арс позволяет тебе так себя вести? Откуда у тебя такая в л а с т ь над ним? Все начало безвозвратно выходить из-под контроля. Теперь Матвиенко точно не собирается оставаться в стороне.