Ты станешь моей опорой, если я стану твоей?

      Это было неудачным выбором века, в котором можно было родиться. Если можно было бы немного подождать, то появиться на свет в век капитализма и практически выгодного подмятия Польши под русские рученьки было бы очень хорошим решением. Однако девочка родилась именно в тот момент, когда уже был чудовищный раскол. Поляки отчаянно не справлялись со своей единственной задачей: выстоять.       Во времена второго раздела девушка только-только закончила свое обучение, однако жаль, но полька покинула опасные территории — давно ставшие такими — не по своей воле: ее забрал какой-то там дядя то ли по материнской, то ли по отцовской линии. Магда негодовала и рвалась к своим, воображая, будто они смогут это предотвратить, но детские мечты кололись так же, как земли между прусским и австрийским королем. Пусть Варшава и перешла в руки восставших, но, увы, Тадеуш не смог добиться того, чего так отчаянно хотел.       Своего дядю полька отчаянно ненавидела, однако была благодарна этому старику где-то в душе за свое спасение. Жили они довольно далеко, но выход к морю, как ни странно, был, до сказочных стран как рукой подать! И девушка мечтала сбежать отсюда, мечтала найти место, где можно будет нормально жить.       Зрел третий раздел.       Увы, после подавления Костюшко прусскими и русскими войсками, Польша окончательно прекратила свое существование: разбитая, растоптанная, и все иммигрировавшие чувствовали неизгладимую вину. Как и добродушный старик: он умер сразу же после этих известий от разрыва сердца. Хоронить старика и свою родину одной было очень тяжело, но признавать свою вину и пытаться искупить перед ними — тяжелее. Полька бежала из текущего места жительства, продав поместье заморским купцам.       Да и сбежала-то она, в общем-то, вместе с ними: ей обещали конец этой суматохи, конец немыслимого конфликта, который и так унес слишком много жизней.       Ах, какое невезение: произошло кораблекрушение. И слава богу, ведь эти люди оказались работорговцами. Хитрые твари. Собрав последнее, что осталось, многим с того злополучного корабля удалось перебраться на другое судно к русским купцам, которые, оказывается, ехали торговать с одной из прекрасных стран следующего столетия. Так как на корабле объявились девушки, то они стали — выкидывать-то жалко! — драить палубу, убирать каюты, готовить и заниматься теми милыми женскими вещами, которые после продавались по пути к неведомой стране. На судне оказалось довольно весело, пока не стали насиловать девушек. К счастью, многим удалось избежать этого бегством с корабля, после того, как он пристал в одном из портов странного государства. Насилие, однако, никак не наказывалось. Это ведь всего лишь польки, им терять нечего.       Умей Магдалена разговаривать, завораживать публику и искать везде лазейки, то уже кто-нибудь приютил бы ее, сиротиночку, хотя бы из жалости, но та отказывалась доверять людям, не шла на контакт, а если ее куда и пристраивали, то пусть и честно выполняла работу, но часто грубила, не хотела прогибаться. Не везло, в общем.       Вскоре, проникнувшись этим и получая от этого чуть больше дохода, устроилась к одной даме в пекарню, где пробыла пусть и недолго. Дама относилась к девушке, как к родной, что очень льстило Магдалене и та только больше и лучше работала, оплачивая уже свой кров и еду. Но и старушка вскоре умерла, а полька не справилась с пекарней сама: вот сколько уже долгов, поддельные документы пропали и вообще жить нельзя.       А раз они пропали, то ты в этой стране так-то никто, а теперь еще и ниже никого. Оставалось только прятаться в чужих квартирах и убегать, когда ее хоть немного рассекречивали: иногда доносили слуги, иногда бароны разорялись, умирали и вообще вся эта беготня оканчивалась еще одним побегом, да и полиция перестала интересоваться одним из тысячи незаконных рабочих.       Но оставаться на улице тоже не хотелось: толпы местных бедняков сильно конфликтовали с беженцами, потому последних ловили чаще и увозили заграницу больше. Однако полька опять-таки смогла сбежать и спряталась в чужом винном погребе, надеясь, что никто ее не обнаружит и не найдет. Слишком много белых пятен в черном киселе.