#30daysnsfwchallenge, yey!

Алкоголь и паразит — плохое сочетание. Алкоголь, паразит и кровь, насыщенная коктейлем из адреналина и норадреналина — серьёзная заявка на то, чтобы утром проснуться в обезъяннике Агенства. И это в лучшем случае. В голове воет авиационная сирена. Виски взрываются горячей пульсирующей болью, а в ушах с шипением тянется только одно слово: жги, жги, жги… Чон Гук будто горит заживо, будто из костей хлещут языки пламени, пытаясь прорвать кожу и плоть. Перед глазами всё двоится, звуки долетают до сознания с задержкой, будто сквозь вату. Чон Гук поднимает глаза на разноцветную толпу перед глазами. Тяжёлый басы ритмичной музыки — белый шум, толпа, покрытая полосами неоновых огней — зернистое месиво. Его тошнит. Внезапно кто-то вцепляется в воротник мёртвой хваткой и дёргает его вверх, ставя на ноги. Даже плывущим от алкогольного дурмана сознанием Чон Гук понимает, что из этой хватки не вырваться. И даже, кажется, отдалённо догадывается, кому она может принадлежать. А потом… Потом лба и висков касаются холодные пальцы. Божественно прекрасные, целительные в этом полыхающем аду у него внутри. Он со стоном тянется за этими руками, клонится в сторону, к ней и чувствует, как медленно оседает, обхватывая её тело руками. Стаховская. Госпожа инспектор. Кая. Сгусток чистого воздуха среди сигаретного дыма, чужого пота и кислой блевотины. Горло сжимает противный комок, после которого, обычно, на глазах наворачиваются слёзы. Она вернулась за ним, хотя не должна была. Чон Гук морщится, теснее обхватывая её руками и трясь лицом о плечо. Нашла, вернулась и снова за шиворот тащит его обратно. Чон Гуку на мгновение кажется, что он не сможет полюбить эту женщину сильнее… — Ему что-то подсыпали. — Мужской голос — эхо, но Чон Гуку каким-то чудом удаётся различить в нём РэпМона. И сила хватки на грудках сразу становится понятна. — Простым алкоголем так убиться сложно. Одну его руку с силой отцепляют от Каи и закидывают себе на плечо. Чон Гука тянет возразить, но голова вместо слов запрокидывается назад. Шейные позвонки болезненно щёлкают. — Ему нужна медицинская помощь, — Кая приседает под тяжестью веса его тела, ругается сквозь зубы, но не отпускает. — Насчёт отравления я бы не переживал. — Нам Джун лавирует между плотной толпой танцующих людей. — Урб не даст ему сдохнуть. А вот с контролем способностей — сложнее… Чон Гук слышит громкий скрип и грохот, — с таким, обычно, с пинка распахивают тяжёлые железные двери, — а потом затхлая вонь притона резко сменяется холодным влажным воздухом улицы. Прямо в лицо моросит мелкий дождик, внезапно заставляя Чон Гука улыбнуться. Он неожиданно осознаёт, что не насрать на него, оказывается, не только одной Кае. Нам Джун бы тоже не стал рисковать собственной жопой, если бы не хотел ему помочь. «Надо будет утром перед ним извиниться… Ну, попытаться». — Мысли шевелятся вяло и с большой неохотой. Чон Гук не слышит, как открывается дверь автомобиля, но чувствует, когда руки РэпМона перехватывают его и, не особо церемонясь, запихивают на заднее сидение. Обивка пахнет газировкой и дешёвым кожзамом. Чон Гук как раз раздумывает, как бы так извернуться, чтобы не принюхиваться к этому запаху, когда противоположная дверь распахивается и, приподняв его голову, на сиденье устраивается Кая. Она аккуратно кладёт его голову себе на колени, накрывает ухо ладонью, зарываясь кончиками пальцев в чуть влажные у корней волосы, и что-то тихо проговаривает на выдохе. Он не слышит, что именно, но может догадаться, что это что-то ласковое и жалостливое. Но с матерной концовкой. Чон Гука заново обдаёт жаром, но на этот раз сухим и трескучим. Машина двигается, голова плывёт. От её одежды пахнет порошком, духами и Каей — корица и яблоко. Этот запах снится Чон Гуку уже полгода. Он сглатывает взявшуюся из ниоткуда слюну и вдыхает глубже. Кая ёрзает, пытаясь устроиться поудобнее. Ей прекрасно известен тот факт, что из-за способностей нормальная температура Чон Гука переваливает за тридцать девять. И что это ничего не означает. И что это просто физиологическая особенность. Но… снова видеть его, иметь возможность обнять (и треснуть хорошенько, как только ему станет легче), всё это вместе с навалившимся облегчением и… его тяжёлыми выдохами, которые она чувствует всем низом живота, не смотря на колготки и платье… Кая клянёт себя последними словами, но ничего не может поделать со скапливающимся теплом в районе лобка. А хуже всего, что она знает, что если сейчас же каким-то образом это не прекратит, Чон Гук это почувствует. О том, что будет дальше предполагать стыдно, раздражающе и… «О, Господи», — обречённо проносится в голове Каи, когда она опускает взгляд и видит глаза Чон Гука с расширенными зрачками. Он пару секунд смотрит на неё, а потом, усмехнувшись так, что на ногах поджимаются пальцы, прижимается лицом к её животу. Кая с задушенным писком вцепляется пальцами ему в волосы, но уже поздно. Волна болезненно-сладкой дрожи проходит от плеч, по позвоночнику вниз, от щиколоток по ногам и бёдрам вверх, обосновавшись, в итоге в месте, которое по температуре очень старается подражать Чон Гуку. При этом, он не делает, в общем-то, ничего такого: Чон Гук трётся носом, подбородком, лбом о складки ткани, ладони давят на её поясницу, позволяя прижиматься сильнее. Закрыв глаза, он глубоко вдыхает и выдыхает, снова и снова посылая сквозь тело Каи электрические разряды. Кая пытается протолкнуть пальцы между собой и его лицом, но когда ей это удаётся, Чон Гук раскрывает рот и обводит языком несколько фаланг, слегка прикусывая костяшки пальцев зубами. Кая задушенно скулит, но как раз в этот момент Нам Джун сворачивает с главной дороги и устремляется в лабиринт внутренних улочек. Через две минуты на слегка ватных ногах она снова помогает тащить Чон Гука, молясь всем существующим и несуществующим силам, чтобы внутри «Корры» оказалось достаточно темно, чтобы Нам Джун не заметил её полыхающего лица. Акино-Падилла недовольно поджимает губы, но быстрым и отработанным жестом раскрывает люк за барной стойкой. Ещё через полминуты Чон Гук лежит на старом диване, а Кая, выдохнув и кое-как подавив пульсирующее в паху возбуждение, поднимает вопросительный взгляд на Нам Джуна. Под потолком ровным жёлтым светом горит единственная лампочка, гудят мониторами компьютерные монстры Шуги. — Мне надо связаться с парнями, — говорит Рэм Мон, осматривая бледное лицо молодого человека. — Сказать, что мы нашли Чон Гука и благополучно добрались до Корры. — Хорошо, — Кая, сглотнув, кивает и присаживается на край диванной подушки. — Я пока посижу с ним. Нам Джун благодарно улыбается и, проворно взобравшись по лестнице, закрывает за собой люк. Последний звук бьёт по ушам и заставляет Каю подпрыгнуть на месте. Она издаёт нервный смешок и трёт бровь кончиками пальцев, опустив голову. — Господи, какой же ты болван, — проговаривает она и вскрикивает, когда по груди и лопаткам проскальзывают две горячие, как батарея, ладони. — Жарко, — выдыхает ей в лицо Чон Гук и прежде, чем Кая успевает хоть что-то сказать или хотя бы вздохнуть, прижимается ртом к её губам. Чон Гук, несколько раз кивнув, заставляет её рот автоматически распахнуться. Он скользит внутрь, гладит щёки, язык. Безумно горячий, почти обжигающий. Горло сжимает приятной судорогой, вырывая вздох напополам со стоном. Кая пытается отклониться, но только заваливается на подлокотник. Из плюсов: Чон Гук отстаёт от её рта. Из минусов: его выдох тут же обжигает висок и ухо. Кая чувствует, как его руки задирают её юбку и стягивают с бёдер колкотки. И с обречённостью начинает молиться, чтобы они закончили до того, как вернётся РэпМон. Или Корра. О, Господи, только не Корра!.. Кая чувствует каждое его движение: ладони, пальцы, язык почти выжигают на её коже красные полосы. Она перемещает колено под себя, вставая на четвереньки и впиваясь ногтями в обивку дивана. Взгляд примерзает к люку над головой, в ушах — обжигающее загривок дыхание Чон Гука. Он наваливается на неё всем телом, сжимает запястья, заставляя её сильнее вытянуть тело, шире расставить колени и приподнять зад. Кая дёргает пальцами, пытаясь сжать воздух, и скалится от разрывающих её в разные стороны желания тела и здравого смысла. Чон Гук с громким коротким стоном входит в неё, тут же принимаясь двигаться быстро и безжалостно. Кая раскрывает рот в немом крике и утыкается лбом в подлокотник. Обрывающиеся на полу-вздохе вскрики Чон Гука забивают уши. Глаза заволакивает водяной дымкой, каждый толчок — болезненное ёканье где-то внутри, которое тут же перетекает в яркую, колючую точку удовольствия. Постепенно они стягиваются в один светящийся комок точно в том месте, где двигается в ней Чон Гук. От переполняющего удовольствия она не может вдохнуть. Тело не подчиняется, выгибаясь, как ему угодно. На десяток секунд все её мысли, страхи и опасения исчезают, единственная точка сосредоточения — разливающийся по всему телу жар, обхватывающий тягучими щупальцами каждую конечность, каждый сустав, каждый позвонок в её теле. Когда к Кае возвращается способность соображать, она осторожно поднимает голову от подлокотника. Обхватив её поперёк тела и уткнувшись лбом в её плечо, Чон Гук с короткими жалобными стонами несколько раз судорожно вжимается в неё бёдрами. Кая поднимает руку, накрывая ладонью его щёку и с нежным мычанием прикасается губами к его виску. — Ты нетерпеливый кретин, Кукки, — хрипло выговаривает Кая, запинаясь и прокашливаясь. — Я боялся, что никто не придёт, — не отрываясь от её плеча, и даже не реагируя на кретина, вдруг глухо выпаливает Чон Гук. Кая замирает, широко распахнув глаза от удивления. Она медленно поворачивается всем телом, пытаясь заглянуть в его лицо, но Чон Гук отворачивается. Всё желание дразнить его и ехидничать, напоминать, что он сам повёл себя, как незрелый подросток, психанул и сбежал, куда-то испаряется. Кая вздыхает, чувствуя, как затопляет сердце жалость и невероятная нежность. Его не так много любили. И сейчас ей следует сделать именно это. Для того, чтобы собачиться, у них будет ещё масса возможностей. — Кукки, — она не разворачивает его лицо силой, а просто обхватывает голову руками и осторожно прижимается губами к его уху, — между предательством и простой ссорой есть разница, — шепчет она. — Пожалуйста, пойми её поскорее.