Иван-дурак

      Даня учит уроки: лицо сосредоточенное, губы тонкие в скупую линию сжаты, ручка меж тонких пальцев как заведенная двигается. Дышит прерывисто, то и дело, бросая на Ваню вопросительные взгляды. Так и не поговорили.       Ваня лежит на кровати. Слушает музыку и неотрывно разглядывает всю эту красоту (потому что, ну, толку смущаться-то уже теперь?).       Даня не выдерживает первым.       — Ладно, Вань, что происходит? — прокручивается на стуле, разворачиваясь лицом, — чернющие провалы зрачков полностью поглотили голубую радужку, взгляд колючий, раздраженно-обеспокоенный.       — А что происходит? — Ваня только стягивает с головы орущие панк-роком наушники (чтобы мозги вскипели и думать ни о чем не-хотелось-не-моглось) и вскидывает брови, притворяясь дурачком (не даром же Иван-дурак).       — Не придуривайся, — Даня, как всегда, видит его насквозь (вот только не всегда понимает). — Сначала ты за каким-то хером делаешь вид, что хочешь мне отсосать, теперь вот пялишься, не давая мне сосредоточиться и нормально сделать уроки. За нас двоих, между прочим! Что за дурацкие шутки, Ваня, чего тебе от меня надо?       — Ты ж у нас умница, Данек, не делай вид, что ничего не понял! — Ваня почему-то злится. Ну нахрена Даня лезет в это все, разве так сложно просто забить? Нет, ему надо вытрясти из Вани признание! И так подыхает от безысходности (радуйся, папа-Антон, один из твоих сыновей — педик!), так его еще и добить надо (давай, скажи это вслух!). Лучше бы ногами добил, честное слово.       — Ну что ты хочешь, чтобы я сказал? — уже тише говорит Ваня, как-то отчаянно, принимая поражение. — Что у меня стоит на тебя? Да-к стоит же, смотри! — и убирает руки, указывая взглядом туда, где тонкая ткань узких джинсов совершенно не скрывает внушительного стояка. — На пальцы твои корявые стоит, на ноги цыплячьи, костлявые, взгляд осуждающий, слова заумные. Знаешь, сколько раз я мысленно затыкал тебя?..       — Стоп! — Даня вытягивает руку вперед и крепко зажмуривается, словно это поможет ему не слышать. — Не уверен, что усну, если узнаю чем именно, — и почему-то грустно усмехается. И правильно. Абсурдная ситуация — без смеха не разберешься.       — А я, думаешь, сплю? — голос у Вани отчаянный, хриплый, он смотрит прямо в глаза — не боится (уже ничего не боится, — пусть хоть рожу разобьет, хоть пидарасом назовет и жить с ним в одной комнате откажется; а может прямо сейчас пойти и рассказать всем, Ване уже и на это похуй), шумно сглатывает и продолжает:       — Я, думаешь, хорошо сплю, когда ты еле слышно сопишь во сне, одеяло в ногах сбиваешь, постанываешь. Что тебе снится, ботан? Физика? Или Элин шлюший образ никак из головы не выкинешь? Понравилась же? Признайся, понравилась! Задранная юбка, драные колготки, размазанная по всему лицу помада — так и нагнул бы, да?       — Ладно.       — Что?       — Ладно, говорю. Давай уже, только заткнись, — Ваня даже замирает на секунду от Даниного тихого, уверенного голоса. Смотрит недоверчиво, вкрадчиво, будто он сейчас рассмеется ему в лицо. А потом врежет.       — Ты хоть понимаешь, на что соглашаешься, Дань?       — Мы же друзья, — Даня запинается, пальцы длинные заламывает — нервничает, — братья. Давай, отдрочи себе — попустит, и я смогу наконец-то вернуться к урокам, — и, наткнувшись на Ванин охеревший взгляд, добавляет: — Я нормально, пока ты держишь свои руки при себе и не пытаешься сцапать мою задницу.       Ваня на несколько медлительно длинных секунд залипает, ошарашенно моргает, сглатывает; а затем словно приходит в себя, ведет головой, избавляясь от наваждения и упавшей на глаза челки, улыбается.       — Не переживай, Данек, на девственность твою покушаться не буду, — и, заметив его странный, расфокусированный взгляд, зачем-то добавляет: — Сам подставляться тоже не стану.       Даня на это только хмыкает.       — Ну, начинай тогда, — складывает руки на груди, нервно ерзает, усаживаясь поудобнее. — Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим.       — Будешь смотреть? — недоверчиво спрашивает Ваня. Он все еще не может поверить, что все взаправду, а не в его больной голове — ему не по себе, никак не может избавиться от ощущения сюрреалистичности происходящего.       — Хочешь, чтобы я ушел? — Даня ухмыляется, и от одной только его дурацкой ухмылки у Вани пальцы на ногах поджимаются, ладони потеют, сердце сбивается на скорость света, а воздух вокруг превращается в сплошную наэлектризованную, густую патоку — не вдохнуть.       — Нет, — хрипло отзывается, облизывается и тянется пальцами к болтам на джинсах.       Проводит вспотевшей, дрожащей рукой по груди, чувствуя себя порно-звездой (не так ты себе это представлял, да, Ванечка?; чувствуется все от этого, тем не менее, еще более остро — грязно, неправильно, крышесносно), оглаживает плоский, напряженный живот; закусывая пухлую губу, смотрит Дане прямо в глаза, хмыкает: — Наслаждайся шоу, — и сует руку в трусы, оттягивая резинку.       Сжимает. Всхлипывает и несдержанно толкается бедрами в собственную ладонь. Испугавшись собственных ощущений (ей-богу, как девственник; настолько крышу, если честно, и в правду не срывало), широко распахивает глаза, наблюдая за Даниной реакцией.       Даня смотрит с интересом. Исключительно научным, словно ученый на подопытную мышь, но есть в его взгляде что-то, что заставляет Ваню закусить губу и сжать кулак на члене сильнее, податься бедрами резче, вздохнуть глубже.       Чисто теоретически, у Вани член хороший: ровный, гладкий, увитый венками, с крупной, розовой головкой. Чисто теоретически, такой, наверное, приятно сжимать в ладони. У Дани вдруг пересыхает во рту.       — Перестань смотреть так, будто хочешь отсосать мне, — из странных мыслей, Даню вырывает Ванин хриплый голос. Он часто дышит и водит рукой по истекающему смазкой, влажному члену; тихо поскуливает и закусывает щеки изнутри, резко вскидывает бедра, несдержанно трахая собственный кулак. Смотрит при этом прямо в глаза: похабно, развязно, блядски-красиво. Ему безумно идет такое состояние — на грани.       — Я не хочу, — с трудом выдавливает из себя Даня, сглатывая. С трудом — потому что в горле пересохло и говорить что-либо трудно.       — Я знаю, — эхом отзывается Ваня и несдержанно стонет. — Поэтому перестань.       А через несколько судорожных толчков — кончает: рвано, протяжно; на кровати дугой выгибается, в губу раскрасневшуюся белыми зубами вгрызается, скулит (Даня впечатляется, но, признаться, даже немного разочаровывается; самой далекой и эгоистичной частичкой своей души он ожидает хотя бы одного тихого: «Даня» из Ваниных уст).       Отдышавшись, Ваня облизывается и, прищурившись, с толикой не предвещающего ничего хорошего веселья, спрашивает:       — Ни капельки не возбудился? — в голосе — легкая истома и едва заметная насмешка. Он приподнимается на локтях, выгибает спину, натягивая на задницу джинсы. Еле слышно матерится, задевая футболку испачканной рукой; подносит к лицу замаранные в сперме пальцы, смотрит прямо в глаза, нагло ухмыляется: — Хочешь, оближу?       — Нет, — Даня отвечает сразу на оба вопроса — резко, моментально зажмуриваясь (не хватало еще такого зрелища на подкорке сознания), выходит хрипло, но четко. Судорожно сжимает ноги и разворачивается на стуле к столу, утыкаясь носом в тетрадь по физике.       Ваня еле слышно смеется, доставая из ящика салфетки.       — Боже, ты и в правду дрочишь на физику.       — Уж лучше на физику, чем на мужиков.       Ваня ничего не отвечает, только разворачивается на бок, лицом к стене, и закрывает глаза.       Ну что за пиздец?