я - пустой графин из-под водки, которую ты выпил.
«апатия к будням, то чувство, как будто с температурой в кровати: скорее хочется вскрыться, нежели что-то менять»
Больше нет слова «будни». Все дни слились в огромный монолитный камень, который с каждым днём всё сильнее тянет ко дну. Температура – точно больше сорока градусов. Сколько там, в абсенте, семьдесят? Когда уже белок денатурирует, и я перестану понимать, что происходит? Как долго я существую так? Я пытался, честно, пытался. Брал нож, садился на подоконник. Но один единственный взгляд на какие-то твои вещи, и я полностью теряю контроль. Трусость? Да, мне страшно. Вдруг там нет тебя? Вдруг там вообще ничего нет? А здесь хотя бы твои вещи, которые, кажется, я буду беречь до гроба.«и в каждом сне возвращаешься в лето, сжимая конверты счастливых билетов»
Моё существование больше похоже на какое-то низкосортное забытье. Пьяный сон – как забвение, как смерть. После него – Альцгеймер, пробуждение - худшее, чем умереть. Ты написал это под фотографией из отеля, в котором мы убрались в полные щи. Я даже не представляю, как мы вообще выжили. Перед тем, как начать синячить, мы ещё в кино ходили, на «Сватов». Ржали, как кони, и бросались поп-корном в бабку с третьего ряда. Ты всё надеялся, что она заметит в своём «титанике» из накладных волос кусочки кукурузы. Кажется, она так и пошла домой.«ты помнишь? соседи звонили, писали, просто нас вычеркнули из расписания, каждый прохожий смотрел нам вслед. нас больше в этой реальности нет»
Наша первая квартира, ещё в Могилёве. Боже, какие же мы устраивали там вписки. Что сказать, молодость. Пятилитровая водка в канистре и яблочный сок. Как мы это пили? Не знаю. Соседи по лестничной клетке сначала думали, что мы друзья: вечно слоняемся вместе, живём вместе. Мы ведь и сами так думали, помнишь? А потом эти вечные взгляды старух на лавках «почему он положил ему руку на колено?».«в пучине любви захлебнувшись в крови. не каждый получающий письма - счастливый»
Мне кажется, я обезумел. Жду из ада твоих писем. Дождался. Когда я просыпаюсь, каждый раз, мне кажется, что ты был в квартире. Раскладывал по местам свои вещи, любезно оставляя на тумбочке стакан с водой, без которого ты сам не мог встать. Я сумасшедший?«а ведь твой голос дрожал так сильно, не холодно, просто играли мы с нервами, лимфы сжимая, артерию сонную, просто вдвоём мы любили летать»
Первый раз, когда ты переборщил. Мне было страшно, очень страшно. Ты сжал мою руку так, что костяшки захрустели. Я не мог смотреть в глаза, они были стеклянные. Мышцы беспорядочно сокращались, ты дёргался, а я не знал, что делать. Позвонил Денису, даже не помню, что я ему говорил. Ты прошептал мне тогда «люблю», и снова закрыл глаза, проваливаясь в пустоту. После этого ты бросил вещества. Но начал пить. Дрянной этанол. С тех дней я совсем не помню тебя трезвым. Твои пьяные речи, танцы – это было смешно, пока не превратилось в болезнь. Как дети играют в «собачий кайф» - весело только до первого раза, пока кому-нибудь не станет плохо.«ты просто пойми, что в депрессии без тебя я прожить не смогу»
Поначалу, я пилил тебя, но вскоре стало ясно – это бесполезно. Быть тебе мамкой – глупое занятие. Мы жили, душа в душу, я начал привыкать. Только по пьяни я не мог себя контролировать: лишняя рюмка и я бросался тебе на шею с соплями. Ты не слушал. Смерть – это то, что бывает с другими! Почему же ты сейчас в холодной земле, лежишь, забрав с собой мою сущность? Я – пустой графин из-под водки, которую ты выпил.«Пьеро захлебнулся в стихах или песнях, а я вспоминаю поцелуи на реверсе. помни, Мальвина, родные ладони, вспоминай даже под перегидролью»
Помнится, как-то раз, ты долго смотрел на меня и молчал, потом выдал «мальвина» и начал гоготать. Я обижался, злился, «ну и что, что у меня волосы кудрявые, не синие же». Кто-то, вроде, предложил тогда сгонять до супермаркета и купить мне краску. Ты очень сильно любил синий цвет и только сейчас я понял, что ты вложил в это прозвище.«рыдай больше, Мальвина, и режь руки, Пьеро спился, повесился в ванной. твои же локоны сверкали на солнце, но теперь снимет депрессии чары?»
Я плакал, но понял – будь ты рядом – уебал бы меня хорошенько. Ты всё видишь, я знаю. Теперь позволяю себе лишь небольшие порезы куском стекла от разбитой бутылки джина, которую мы пили, но так и не смогли решить, кто пойдёт за веником и уберёт осколки. Одесса – как же тебе там нравилось. Море, тёплый ветер. Он всегда пушил мои волосы, чему ты был очень рад, сравнивая меня с Валерием Леонтьевым. Я по-настоящему ненавидел свою шевелюру, но без неё, да ещё и с очками я выглядел довольно интересно. А вот твои волосы я любил. Перед концертом, ты всегда по сто лет причёсывался, зная, что после первой же песни они превратятся в «остатки рокерской чёлки», как лаконично выразился однажды Денис.«печальные люди слонялись в округе, пустые глаза открывали нам правду, в пустых супермаркетах ночью и пьяными, в поисках только пленящего счастья»
Казалось, что мы всё испробовали. Но вдвоём нам никогда не было скучно. Взять хотя бы тот раз, когда в два часа ночи ты пытался уломать продавщицу продать тебе бухло. Для пущей убедительности ты перевёл время на своих часах и безумно сокрушался, почему же она не верит. В конце концов, ты просто взял, открыл бутылку и начал хлестать содержимое. Получив в свою сторону тонну трёхэтажного мата, ты расплатился и вышел из магазина с улыбкой, как у маленького ребёнка.«вдаль от людей, поездов и трамваев, печальные люди нам песни включали; любили любить и любимыми были, но ~, мы всё тут давно проебали»
Иногда, ты заёбывался. Мы брали билет до Могилёва, как всегда, боковушки у туалета. Приезжая, сразу шли в лес, который хранил воспоминания о детстве. Ты мог просто лежать на траве и смотреть, как проплывают облака. Даже когда начинался дождь, ты не вставал. Я видел, как тебе больно и тяжело, но ничем не мог помочь. Лишь сидел в ожидании глухого «Олеж» и приглашения лечь рядом. Ты не бросался громкими словами, да и не нужно было это. Сейчас – ничего не изменилось. Мы по-прежнему любим друг друга.«Пьеро писал об этом, не вспоминай лихом. Пьеро спился и умер на Выхино, в сраной хрущёвке-пятиэтажке, заведомо знав о трагедии нашей»
Я нашёл блокнот с твоими заметками, но до сих пор не осмелился прочесть его. В тот летний день всё закончилось. Всё, чем я так дорожил. «Спился в 29 лет» - это даже звучит глупо, не правда ли? Но не в силах больше биться, сердце остановилось. Время остановилось. Ты предчувствовал что-то, и изо всех сил пытался сделать так, чтоб в этот день мы не пересеклись. Я продолжаю жить в том дне. «Самое большое несчастье – быть счастливым в прошлом». Для меня уже «быть» - тяжесть.«настанет момент, когда вывалюсь пьяным из окон на грязный асфальт мостовой, полумесяцем сломанным, со сломанной судьбой ….. тебе больше неважно ни грамма, а я стал свидетелем жизни финала, Мальвина»
