осознание всегда дается тяжело

— Ебать, ты выглядишь пугающе, – говорит Намджун. – Тебе бы поспать, он к утру вернется, – не затыкается он. – Может, ты хочешь выпить? Намджун много говорит, но ничего из этого никак не помогает Юнги успокоиться. Хосока нет, на мобильный он тоже не отвечает, а дома полнейший кавардак. — Этот придурок действительно подумал, что я ему изменил, – злобно шипит Юнги, – сука, пусть только придет, я ему такой разнос устрою… Я же люблю этого дебила, блять. Намджун уходит в двенадцать ночи и приходит в три, принося с собой только чашку кофе и «хотя бы это выпей». Юнги кивает в благодарность и не понимает, почему вообще Ким подписался на эти семейные разборки. Не понимает, но благодарен всей чернотой (и не только) своей души за это и за оказываемую поддержку; за невзначай сказанные слова, за теплый плед и «будешь должен написать про меня трек, про крутую дружбу и какой я ахуенный, ясно?». Намджун уходит в три тридцать со словами «я обрыскаю ближайшие клубы, видеть твою рожу опечаленную не могу», а возвращается к так и не сомкнувшему глаза Мину в девять пятьдесят. И лицо у него такое страшное, синяки под глазами больше болезненные, чем от недостатка сна. Кожа побледневшая, дыхание сбито, а губы искусаны до темно-алой крови, которая уже успела засохнуть. И вернулся как будто не Намджун, а кто-то другой, человек, больной раком, например. — Юнги, – голос его низкий, продрогший, – я нашел Хосока. — Где он?! Намджун, твою мать, говори! – у Юнги чуйка хорошо развита, Юнги не дурак, видит, что что-то случилось. Что-то очень дерьмовое и мучительное. Они сидят в реанимации молча, никто не решается разрушить устоявшуюся тишину. Юнги похож на неживого, на ходячего мертвеца – как хотите; как будто его силком выпихнули из гроба и заставили притворяться живым. Его состояние и внешний вид пугают не только обеспокоенного и разбитого Намджуна, но и просто мимо проходящих врачей. Некоторые из них даже интересуются, не нужно ли ему какой-нибудь таблетки, за что мгновенно оказываются посланы трехэтажным матом. За это Намджун извиняется, но Юнги не говорит ни слова. — Простите, я сделал все, что было в моих силах, – заученная фраза хирурга. — Спасибо, – отзывается Юнги и встает, направляясь к выходу. — Спасибо, – повторяет Намджун и срывается на бег, чтобы успеть за Мином. Ночь они проводят у Намджуна, потому что «я не могу находиться в той квартире». Всю ночь Ким слышит непрекращающиеся всхлипы старшего и бесполезные попытки взять себя в руки. «Так бывает, люди умирают, Мин Шуга, перестань реветь как девчонка» – твердит себе Юнги и пускает сопли на подушку. Боль едкая, противная, как будто в грудь втыкают тысячи ножей, а потом вынимают, через секунду нанося еще тысячи ранений. Боль невыносимая. Юнги понимает, что потерял не человека, а смысл жизни. От этого лучше не становится. Намджун надеялся, что тот оправится через пару месяцев. Делал ему завтраки каждый день, разговаривал, подставлялся под удары и даже позволял ломать свои вещи. Намджун заплатил за лечение, когда Юнги исхудал настолько, что еще чуть-чуть и это привело бы к необратимому, смертельному исходу. Намджун, помимо основной работы в баре, вкалывал еще на двух работах, чтобы успевать оплачивать все, что требуется для восстановления Юнги. Несомненно, ему помогали и Тэхен с Чонгуком, но даже так этого не хватало. Он делал все, чтобы однажды прийти к другу и увидеть знакомое лицо, чтобы Юнги наконец-то смирился и понял, что на этом жизнь не кончается. Вместо этого он увидел труп. Настоящий. Голубовато-серый. «Смерть наступила в пять тридцать утра, передозировка.» Намджун, Тэхен и Чонгук приходят к Юнги на могилу каждый год. Раз, два, даже три бывает, если дела могут подождать. У Юнги много фанатов, как и у Хосока, которые до сих пор не могут поверить в потерю сразу двух рэперов. У Намджуна черная дыра в области сердца, потому что Юнги был классным. У Тэхена в голове вечно выплясывающие и незатыкающиеся зайцы стоят смирно и молчат. А у Чонгука грустный взгляд и обиженное «Хен, ты обещал прийти на нашу с Тэхеном свадьбу».