сломать сильнейших

      Послышался щелчок и загорелась желтая кнопка — кофе был готов.       В углу нашелся раскладной стул. Не очень удобный, но лучше нагромождения коробок и ящиков, сваленных в кучу. А О’Нил расположился с удобством — сидит себе, мастерит что-то… наверняка бесполезное, как и обычно. Лучше бы пару патронов нашел, и то пользы больше. Хотя от этого парня стоило ожидать, что наружу он и носа не сунет — техник, что с него взять. Таким дай пистолет, и они полчаса будут искать, как извлечь обойму. И даром, что «Мобиусом» натасканы.       Себастьян сел — стул под ним натужно скрипнул — и глубоко вздохнул. События последней пары часов произошли настолько стремительно, что он не успел ничему удивиться. Нет, правда, был момент, когда он испытал неподдельное ошеломление — столь неожиданным было появление Кидман. Исчезла на три года и вот явилась снова, без весточек, без предупреждений. Материализовалась перед его стаканом с виски, как призрак, как галлюцинация. Выросла из-под земли, словно давно похороненный друг.       Дерьмовая ирония.       Огорошила его новостями и привезла в «Мобиус». Знала ведь, что он не откажется от грязной работы, что одно имя — «Лили» — и он пойдет куда и как угодно, хоть в ад по трупам. Куда, впрочем, она его и отправила. Снова. Сотрудничать не хотелось, но разве кто-то спрашивал его мнение? Ему не дали никаких гарантий, не дали обещаний, на которые он мог бы положиться, когда снова вернется в мир живых. Не дали даже времени на эти гарантии и обещания, сразу сунули в СТЭМ. Он и сам не лучше — стоило подумать головой, а не слепо подчиняться чужой воле. Черт побери Кидман, ее гребаный шприц, после которого голова плыла как при похмелье, и ее знание слабостей Себастьяна.       Машина была новой, и ощущения казались новыми. Никакой боли, просто падение в темноту. Несколько шагов — и он в Юнионе, в городке, где «что-то пошло не так». Все под контролем, Кидман, так ты говорила? Город был порублен на части и разбросан по небу, но Себастьян не смог удивиться этому больше, чем просто подумать: «Опять какая-то херня». К зомби, нервно шатающимся по городу, он был готов. Если честно, он даже не ожидал увидеть здесь что-то иное — это же СТЭМ, разве могло оказаться по-другому? Машина зла. Да еще и в руках у уродов, которые инсценировали смерть его дочери. Три года он подозревал, чем все рано или поздно обернется, и результат не далеко ушел.       Плюсом ко всем проблемам объявился еще и псих с камерой, который тоже ему не добра желал. Щеголеватый, манерный, а глаза — как у тех маниакальных маньяков, которых Себастьян ловил всю свою жизнь. Как этот парень мог оказаться в СТЭМ? Тоже неизвестно, Кидман?       И горы трупов. На улицах города, в домах, под землей. И все эти люди были подключены к СТЭМ. «Мобиус» все еще не жалел никого из тех, кто отправлялся сюда разбираться с проблемами или просто как часть эксперимента. Непробиваемые идиоты, прошлый опыт, видимо, ничему их не научил.       Себастьян сделал глоток кофе — горячо, но приятно. И вкус неотличим от настоящего. Волшебная штука, только неплохо бы, наливай эта хреновина еще и виски.       Он ощущал себя странно спокойно. Происходящие здесь чудовищные события нисколько не поколебали его духа — наоборот, сделали его крепче, на него нашла странная уверенность в себе. Это казалось правильным, и правильность эта была очень приятна. Словно из толщи океана он сумел всплыть на поверхность и глотнуть воздуха, наполнить им легкие и почувствовать, что все еще жив. Оружие, когда-то отобранное начальством, хорошо лежало в руке. Винтовка совершала чудеса. Арбалет казался как никогда привычным. Ощутив его знакомую тяжесть спустя столь долгое время, он с удовлетворением изучал механизм, загонял болт, примеривался, целился. Звон гильз был музыкой для ушей. Зеленая дрянь по-прежнему воняла, однако такой же неприязни, как в первый раз, не вызывала.       О, как нравилось ему это чувство. Как если бы все стало на свои места. Такое приятное удовлетворение мог бы ощущать перфекционист, расставив все предметы в идеальном порядке.       Три года он мучился тяжестью событий, что навалились после происшествия в «Маяке»: его отстранили от работы в полиции, нарекли психом, бросили все его показания на ветер. История замялась и в конце концов забылась, как будто ничего и не было. Теперь причины становились прозрачными — щупальца «Мобиуса», насколько же они были длинны? — однако это не возвращало вспять те два года, что он провел вне себя от отчаяния. Одинокий, брошенный. У него забрали не только его работу, не только право на слово — они украли его правду, которая едва не стоила ему жизни, украли тихо и подло. А если бы он согласился с психиатром? Что, если бы он сказал: «Да, пожалуй, это могло быть сном»?       Это неважно. Он был погублен. Врагами СТЭМ, врагами из реальности. Всеми, кто поднял голову на его неожиданное возвращение из «Маяка». Всеми, кто, словно пес, тренированный «Мобиусом», зарычал на него враждебно. И погубил себя сам. Как оказалось, он никогда не был сильным человеком. Ведь сила в семье, в любви. А он потерял и семью, и любовь. Что могло помочь ему больше, чем алкоголь?       Он и дальше пытался узнать правду, предпринимал неоднократные попытки выйти на след «Мобиуса», на след Кидман. Но все было бесполезно, пока Кидман не явилась к нему сама, не встряхнула его, как маленького плачущего ребенка, и не вернула в прошлое. Она сотворила чудо: отмотала время назад, когда Лили была еще жива. Подарила ему шанс все исправить, которого он ждал столько лет, мучимый виной, страхом, паранойей, безысходностью, беспрестанно мечась во тьме непонимания. Цена этого шанса не радовала — работать с людьми, которые причинили много зла и с которыми у Себастьяна были личные счеты. Так не поступил бы ни один здравомыслящий коп. Однако он потерял здравомыслие еще перед тем, как очутился в голове Рувика, а спустя полгода и вовсе стал экс-копом. Он мог позволить себе работать с врагами. Особенно если эти враги не особо-то с ним и советовались.       Три года он был бесполезен и жалок. А теперь он там, где способен на все, даже победить самых невероятных врагов, каких только может породить сознание психопата. Стрелять и чувствовать в руке отдачу, видеть, как головы врагов взрываются красным фонтаном из крови и плоти, вновь иметь противника и цель — это делало его счастливым. По-настоящему счастливым.       Он ничему здесь не удивлялся, ни парящим островкам города, ни зацикленным во времени кровавым убийствам — все потому, что он рад, рад до усрачки видеть все это снова. Быть частью этого. Побеждать непобедимых безумцев.       После «Маяка» он был разбит. Словно гарпун, простреливший зеркало, осознание невероятности случившегося пронзило его, и он не успевал собирать осколки, на которые распадался. Рувик, эксперименты «Мобиуса», предательство Кидман, смерть Джозефа, внезапно открывшаяся правда о том, что доказательства Майры — правда… Он ненавидел воспоминания о «Маяке» и преследовавшие его запахи мертвой плоти. Ненавидел просыпаться среди ночи с ощущением, что он снова в СТЭМ, в той треклятой больничной палате. Ненавидел до тех пор, пока не столкнулся с более ужасающим врагом — с реальностью, которая стремилась его пережевать и проглотить. Но черт побери Себастьяна Кастелланоса, если он был ей по зубам. Однако если не бюрократическая машина, то чувство вины, страх и презрение к самому себе — это могло его сломить. И сломило.       Тогда он вдруг понял, что реальность он ненавидит куда больше, нежели мир, созданный Рувиком. И понял, что на самом деле ненавидел быть безоружным. Открытым, сломленным, беспомощным. В СТЭМ он имел силу, контроль — с оружием в руках.       Как долго тянулось это время, полное страданий, эти три года мучений…       А теперь его дочь жива. Он снова в СТЭМ и идет за ней. Все не так уж и плохо. Не иначе, как счастливый билет, подкинутый врагом, а, Кидман?       Себастьян не заметил, как его кружка почти опустела.       — Что, решил устроить себе уикенд? — спросил О’Нил.       — Нет, — очнувшись, ответил Себастьян и опрокинул в себя остатки кофе. — Настраиваюсь. Впереди много работы.