сломать сильнейших

      Тобиас смотрел на него с застывшим на лице удивлением. Оно казалось почти забавным, ведь буквально секунду назад он с долей комизма говорил о том, что не надо было стрелять бедному парню по ногам, а потом Себастьян рявкнул на него — так, что немудрено, если глаза на лоб поползут. На этом между ними повисло молчание, наполненное криками полицейских и воем подъехавших машин. А также пугающей, какой-то темной злостью. Она пропитала воздух вокруг и казалась настолько же ощутимой, насколько ощутимым был мелкий противный дождь. И не могло быть сомнений, от кого она исходила.       Себастьян смотрел на него глазами зверя. Тобиас, привыкший к морде старого алкоголика, сейчас видел нечто иное — словно заглядывал в пасть к разозленному волку. Перемена эта была столь разительной и столь неожиданно пугающей, что всякие слова поспешили улезть обратно в глотку, и он тяжело сглотнул. Себастьян, что выглядел обычно, как побитый пес или в худшем случае как сомнамбула, теперь обрел неожиданно четкие контуры, разошелся в плечах, стал выше. А все — глаза. Одного такого взгляда было достаточно, чтобы убедиться — он еще не мертв и совсем не потерян, а опасен, очень опасен.       «Да ты знаешь, сколько людей я убил?»       Сколько людей я убил.       Да ты знаешь?       От этого тихого рыка слова приобрели особую значимость. Они не служили угрозой, но почему-то ощущение было такое, словно вокруг шеи сомкнулись клыкастые челюсти, готовые разорвать в клочья, — лишь только повод, любой. И Тобиас, будучи тем, к кому эти слова были обращены, не на шутку изумился. Его напарник, старый, проеденный молью детектив Кастелланос, смотрел на него с безграничной властью. Властью из серии «я убью тебя». Властью дикого животного над беззащитным туристом.       И эти слова.       «Да ты знаешь, сколько людей я убил?»       Тобиас сделал вид, что не понимает, о чем речь. Однако что-то внутри него — вероятно, жалкое бедное сердце — затрепетало в ужасе. Действительно, скольких? Он забыл, что Себастьян Кастелланос давно уже не был человеком — всего лишь жертва, можно сказать единственный выживший подопытный, за которым теперь приходилось наблюдать. Не человек. И глаза — не человеческие, волчьи — это доказывали. Сам Тобиас СТЭМ и в глаза не видел, но был наслышан, и о Себастьяне он знал все, что только возможно было знать. Однако он думал, что Кастелланос уже мертв. Бесполезный образец. А тут — такое.       Секунда, повисшая между ними, кончилась. Себастьян отвел глаза, чертыхнулся себе под нос и пошел к полицейской машине. На ходу, Тобиас заметил, он сжимал и разжимал перебинтованную руку, словно она причиняла ему неприятную боль. Настроение у Тобиаса неожиданно поднялось. Значит, метка, оставленная на ладони, болела. Неудивительно. Рувик оставил на нем особенный знак. И смотреть, как через эту связь Кастелланосу передавалась рувикова сущность, было все равно, что наблюдать за солнечным затмением. Нечто столь же далекое, но, несомненно, прекрасное.       Через минуту Тобиас был почти счастлив. Вечером он придет домой и напишет отчет для руководства о Себастьяне. Потом удалит его, чтобы кто-нибудь из семьи не увидел, — дети что-то зачастили ползать по его кабинету. А потом продолжит наблюдать. Становилось все интереснее и интереснее. И так необычно, черт побери!