сломать сильнейших

      У него тряслись руки. Нож выскользнул из окровавленных пальцев и с неприятным лязгающим звуком упал на пол. Бурлил адреналин, неистово мчась по венам со скоростью весенних потоков. Он каждой клеточкой тела ощущал возбуждение. Возбуждение, страх, предвкушение, эйфорию — крупная дрожь била от ног вверх и до самых кончиков пальцев. И вместе с ней уходило напряжение. С каждой секундой становилось все легче и легче, скованные судорогами мышцы расслаблялись. И спустя какое-то время — минуты, часы — пришла окаменелость.       Он стоял, опустошенный, над трупом своего отца и не чувствовал ничего. Только сердце в груди билось тяжело и быстро, и так громко, будто бы он спал внутри материнской утробы, а оно стучало над ним его солнцем, его огромным поводырем и пастырем. И говорило — ты жив.       Он медленно, едва осознавая действительность, опустил глаза. Эрнесто глядел перед собой неестественно изумленным взглядом. Его рот был приоткрыт, выражая крайнюю степень удивления. Лицо с редкими брызгами крови было бледно и мертво — оно так и застыло навсегда с этой уродливой маской ужаса. Его сын, его собственный сын! Обезображенный юнец накинулся на него с ножом!       — Рубен?       Эрнесто, помедлив, закрыл за собой дверь.       — Отец, — дрожащим голосом произнес Рубен. Он был в шоке, едва не в ужасе. За спиной был нож, с которого капала материнская кровь.       — Что ты здесь делаешь? Я не позволял тебе подниматься сюда.       — Лаура, — пробормотал он, не поднимая взгляда. — Лаура... Лаура.       — Лаура мертва, — сухо сказал Эрнесто. — Тебе ли не знать об этом.       Рубена трясло настолько сильно, что он, казалось, вот-вот упадет. Он не мог больше сдерживать себя, ослепленный злостью, непонятным страхом и жаждой крови. Он так сильно ненавидел отца, так сильно презирал его. Столько лет этот мерзкий осадок копился в нем, и теперь вырывался наружу зверством и жестокостью, с которыми он совершал убийство.       Бог защитил тебя, отец? ОН СПАС ТЕБЯ?       Рубен, глядя на него, прислушивался к своим чувствам. Но внутри было тихо. Когда он беседовал с отцом, то был возбужден, когда резал и кромсал, — был рад. Теперь же он не ощущал ничего, кроме пустоты, глухой и темной. Смерть Эрнесто не принесла ему ни боли, ни удовлетворения. Он думал, что мстит за все: за долгие годы хладнокровного обращения, за ложь, за жестокость, за бессмысленную веру старого идиота. За нелюбовь. Оказалось же, что он просто убийца. И месть эта, скорее напоминающая расправу, ощущалась слишком сухо.       Когда дрожь окончательно утихла, он взял отца за ноги, подтащил к кровати и кое-как прислонил к деревянному изножью. С трупом матери он обошелся бережнее, но поступил так же. И вот она, его семья, сидела перед ним и не могла сказать ему ни слова. Мать, плача, не говорила, как переживала о нем все это время, как была огорчена его смертью и как сходила с ума от мысли, что он может быть жив. Отец не говорил, как ему было жаль держать его в подвале, словно какое-то животное, не извинялся за ложь, за недостойное родительство. Не извинялся за то, что никогда не любил его.       Поделом, что мертв. Вера, вера, вера... Это было единственное, о чем мог говорить старик. И это не она сделала его слепцом и уродом. Это не она заставила его лгать о смерти детей, не она заставила обманывать жену, не она посадила Рубена под замок, не она, не она!       Он посмотрел на маму. Перед смертью, когда он подошел к ней в приглушенном свете ночника, она открыла глаза и посмотрела на него, как на призрака. А потом улыбка исказила ее бледное, болезненное лицо. Она протянула к нему руку напоследок — а потом он убил ее, и она думала, что так и надо. И умерла счастливая, будто попала в рай за пару секунд до того, как нож вспорол ей брюхо.       Они оба не стоили того, ради чего он был здесь, ради чего взбунтовался против заключения. Никто из них не стоил Лауры. Старая газета, попавшая к нему туда, в темный премерзкий подвал, гласила, что он мертв. А вот Лаура осталась жива вопреки словам отца, — но была в коме, одинокая и забытая. Эрнесто ждал, когда она, наконец, умрет, как умрет Рубен в чертовом подземелье. Он обрек своих детей на мучительную гибель в угоду финансовым делам и авторитету семьи. Он опозорил честь рода, перечеркнул кровью имя Викториано, и он заслужил смерть за свои злодеяния. Смерть и вечный ад.       Рубен взглянул на себя: руки и одежда запачканы кровью, бинты разошлись, открывая незажившие ожоги. Затем обвел взглядом комнату: пропитанные красными пятнами простыни, пол в темных следах и разводах. Беспорядок. Не так должно быть в родовом поместье. Не так должно быть, когда хозяин здесь он.       Скоро сюда наведается кто-нибудь из слуг. Рубен пошел мыть руки.