сломать сильнейших

      «Мой брат Валерио!              Многое случилось за этот год. Множество просто невероятных вещей. Как ученый я должен найти им объяснение, и где-то глубоко в моем сознании, уверен, оно есть, и очевидное. Но как человек я обескуражен. Психика — это очень сложное явление, брат, это ты знаешь не хуже, даже намного лучше меня. И за последние несколько месяцев я наблюдал интереснейшие тому доказательства. Большинство из них приводят меня в ужас до сих пор.       Ты помнишь моего ученика, Рубена? Из семьи Викториано, с большим потенциалом, я бы даже сказал талантом. Его больше нет. Я не хотел, чтобы так вышло. Для меня было огромным удивлением узнать, какое зверство сотворили с ним. Рубен был жесток, маниакален, с возрастом, после того неприятного случая, все чаще начинали проявляться признаки прогрессирующего расстройства личности (он слишком эксцентрично относился к себе и своим пограничным идеям). Но такой смерти, какая постигла его, не заслуживает никто. Я могу только представлять, какие мучения ему пришлось испытать.       Мне он нравился, Валерио. Я долгое время боялся признаться себе в этом. Отгораживался раздражением и злорадством, но его способности, брат, его способности всегда были намного выше среднего уровня. Он был гением. Помню, как застал его за глупой детской практикой — мальчишка вскрывал лягушонка, неумело и без старания, однако его любопытство, этот живой интерес… интерес настоящего ученого, несомненно. Я уже знал, кто из него вырастет. Думаю, многие качества он перенял от меня как от своего наставника. Я многому его научил. В какой-то момент он стал развиваться самостоятельно. Тех знаний, что он получал от меня, ему было недостаточно. Уже тогда стоило заподозрить неладное — что он, несмотря на свою гениальность, просто жесток по натуре. И смерть его сестры была лишь толчком, сопроводившим неестественно быстрое развитие этой его черты. Как, впрочем, и многие другие события, с ним случившиеся.       Зная его с самого детства, я порою представлял, что он мой сын. Ведь я учил его, и без меня, как и без всякого родителя, кем бы он стал? Никем! Так бы и резал лягушек наискось. Но, недостойный звания отца, я завидовал ему. Как коллега коллеге. Мои жизненные неудачи, которые я претерпел за столько лет, поспособствовали развитию этого чувства. Ведь ты помнишь, как я старался над тем исследовательским проектом, который мы организовали с медицинской группой? Я был единственным из них, кто остался до конца, но провалился с треском. А та теория о расщеплении личности? Статьи, которые я писал для книги психопатологий Сантоса? Ты всегда поддерживал меня, и только благодаря тебе мне удалось вступить в научное сообщество, получить какой-то авторитет. Рубен привлек бы кого угодно. Я читал материалы его исследований — кладезь информации! Ведь он проводил испытания на живых подопытных. Неудивительно, что он сумел достичь такой глубины. Он не брезглив, не труслив — для него снимать скальп все равно, что резать хлеб. Конечно, он безумен. Только благодаря этому безумию он и сумел добиться успеха.       Я публиковал его статьи. Под своим именем. Моя зависть дошла до такой подлости. Но отзывы, которые я получал, радовали меня. Я каждую секунду помнил, что эти похвальные слова предназначены не мне, что они принадлежат Рубену, но старался спрятать это знание как можно глубже. Без моих материалов на чем бы он проводил эксперименты? Сомневаюсь, что он отправился бы в ближайший город и убил кого-нибудь. Так что и моя заслуга есть в его результатах.       При всем при этом, Валерио, я никогда не сочувствовал ему. Видел бы ты Рубена — сплошной обгоревший труп с мертвой кожей. Он был уродлив. Однако травма, нанесенная огнем, коснулась не только его тела, но и разума. Спустя долгие годы после затворничества Рубена я вновь встретился с ним — и это был уже не тот мальчик, которого я знал. Психически и эмоционально неуравновешенный, он легко выходил из себя и смотрел на меня свысока, как смотрел бы с высоты своего опыта на ту жалкую лягушку, которую препарировал в детстве. Он стал еще более жесток и зациклен на своей сестре, на чудесном воссоединении. Он верил, что наука способна вернуть ему Лауру. Это вызывало у меня неприятие, отвращение. Мальчишка, этот юнец, помышлял о том, чего я и представить себе не мог. Помышлял без единого сомнения, что ему удастся. Но уже тогда я работал главврачом в «Маяке» и нуждался в его пожертвованиях, а значит, обязан был предоставлять ему материал.       Я смотрел, как он потихоньку сходил с ума, как воплощал свою грандиозную мечту. Я полнился злостью и завистью, а еще сильной любовью к нему. Я ненавидел его за то, что все это — его создание, а не мое. За то, что, пытаясь вырастить инструмент, ученика, я наблюдал за ростом гения и учился у него сам. Я у него воровал. Возможно, будь он действительно моим сыном…       Нечего говорить. Он мертв, Валерио. Это был удар для меня, я до сих пор переживаю об его участи. Это не может меня отпустить. Но погиб он во имя собственной науки. Надеюсь, где бы он ни был, он доволен, что сглупил. К счастью, после его смерти осталось множество его научных изысканий, которые следует использовать. Я позабочусь, чтобы мир о них узнал.       Иногда я мучусь мыслью: быть может, я плохо старался? Ведь я так и не смог достичь твоего уровня. Мне всегда светила удача, и я чудом выбирался из самых грязных и неприятных ситуаций. Но не потому ли удача была со мной, что моих способностей не хватало? Возможно, природой мне предначертано работать и умереть в безызвестности, так и не добившись ничего.       Я пишу тебе, Валерио, потому что мне уже пятьдесят, а тебе и того больше. Мы оба стары. Последний год выдался для меня страшным, и я боюсь, что уже близок к моменту, когда все может закончиться. У меня нет жены, нет детей, всю свою жизнь я посвятил науке. Из семьи у меня остался лишь ты, брат.       Как тебе живется в Элк-Ривер? Место довольно тихое, много ли пациентов бывает?              Я надеюсь, ты помнишь обо мне,       Марсело».