сломать сильнейших

      В участке ее встретили холодно. Глаза детективов, занятых работой мужчин и женщин, как-то подозрительно провожали ее до кабинета шефа. Да и сам шеф, увидев ее, не преисполнился радости — наоборот, он нахмурился, заметно посмурнел. Благо хоть обошелся вежливо.       Кидман не ждала теплого приема. Задание вообще ее не прельщало. От лица «Мобиуса» она выполняла разные поручения: доставка материалов, временами кражи, угрозы, которые начальство предпочитало называть «вежливыми уговорами». Но шпионить, притворяться кем-то — нет, такого она еще не делала. Играть роль — казалось бы, задачка несложная, Кидман была уверена, что справится с этим без труда, но все-таки ей это было не по нраву. Она предпочитала честность. Не законную, конечно. Честность вроде «если мы договариваемся, я оставляю тебя здесь, пока кто-нибудь не найдет, а если не договариваемся, ты получаешь в нос и тебя точно никто никогда не найдет». Откровенно? Еще бы.       Шеф познакомил ее с командой — Джозефом Одой и Себастьяном Кастелланосом. Впрочем, знакомство — сильно сказано. Она внимательно изучила досье на них задолго до этой встречи и знала про каждого то, что вряд ли знали другие коллеги. Хотя увидеть их вживую оказалось куда интереснее, чем изучать биографию в строчках. Странноватая была команда: спокойный дружелюбный Ода и хмурый напряженный Кастелланос. Первый ей сразу понравился, второй — нет. Джозеф был, пожалуй, единственным, кто отнесся к ней с подобием дружелюбия — для начала, поздоровался. Даже провел для нее инструктаж по поводу того, как будет проходить совместная работа. Кидман было интересно послушать, — она чувствовала себя, как рыба на суше, ибо странно ощущалось быть копом, а не тем, кто от них убегает, — но взгляд второго детектива, Кастелланоса, напрягал и не давал сосредоточиться. Спустя несколько минут это начало раздражать. Боже, она и не думала, что новая работа разозлит ее так скоро!       — Эй, можно побольше интереса? Или ты здесь на экскурсии?       Кастелланос своим взглядом будто бы хотел придавить ее к земле. Ясно, этот будет проблемным.       Она посмотрела на него в ответ и сдержанно ответила:       — Я внимательно слушаю. Похоже, вы агрессивно настроены, детектив. Что-то не устраивает?       — Себастьян, — вмешался Джозеф. — Давай спокойнее.       — Откуда ты взялась? — продолжил Кастелланос, заглядывая в ее личное дело. — Отличница, хорошо закончила академию. — Он фыркнул, и папка шлепнулась обратно на стол. — Пять лет служила офицером. И каким было твое самое сложное задание? Собирала мусор в парке? Арестовывала подростков за кражу жвачки?       — Поимка вооруженного наркодилера с крупной контрабандой. Нас было четыре человека, подкрепления не выслали. Двоих ранили во время перестрелки, сам наркодилер взят живым, — заученные фразы ложились на язык старыми молитвами. То, как хорошо она их произносила, внушало ей уверенность. — Это дело есть в досье. Если вы пропустили.       — Было ли для тебя неожиданностью назначение младшим детективом?       — Да. Начальство редко дает такой шанс.       — Для нас это тоже оказалось сюрпризом. Твое досье нам принесли только вчера, хотя обычно о стажерах предупреждают минимум за неделю.       — Не стоит исключать того, что это обычная накладка, — произнес Джозеф. — И стоит заметить, что до этого у нас стажеров не было.       — Я понимаю, что, может быть, мое присутствие будет неудобно, — ответила Кидман. — Но это мое первое важное назначение. Надеюсь, ваши подозрения не помешают делу. Вы в любое время можете спросить обо всем у начальства, если хотите. Мне тоже не сказали ни о чем, кроме стажировки в Департаменте.       — Я спрошу, — сказал Себастьян.       Это бычье упрямство разозлило Кидман. Одновременно она подумала о нескольких вещах: во-первых, почему «Мобиус» не позаботился о том, чтобы ни у кого не возникло подозрений; во-вторых, с этим напарником у нее будут серьезные проблемы; и в-третьих, судя по всему, она попала в слишком хорошую команду. Ее предупреждали, что работать вместе со старшими детективами будет нелегко, но только теперь она поняла, насколько. Все равно, что бродить по лесу с капканами и очень чуткими медведями.       Джозеф вздохнул, прерывая общий обмен напряженными взглядами.       — Значит, я продолжаю инструктаж?       «Ну ничего, — думала Кидман, вслушиваясь в дальнейший рассказ. — Бывало и хуже».              Первое время было непросто. Их команда напоминала разваливающуюся чашку, которую раз за разом пытаешься склеить дешевым клеем. Довольно трудно не вызывать подозрений, когда за тобой следят каждую минуту. А ведь шпион здесь она! И наблюдать за ними — ее работа.       Работа началась совсем пасмурно: Кастелланос грозил забрать ее табельное оружие, хотя это и было не по правилам («Ты вообще пушку держать умеешь? В себя не выстрелишь?»). Кидман это выводило из себя. Она была знакома с оружием с шестнадцати и уж точно умела обращаться с ним получше этого старого заносчивого барана, который свой пистолет доставал раз в полгода, и то чтобы погрозить кому-нибудь.       К ней постоянно обращались: детектив Кидман, есть соображения? Детектив Кидман, что вы думаете об этом? Детектив Кидман, оцените ситуацию. Кидман относилась к этому вынужденному партнерству как к прогулке с детьми — всего-то нужно присматривать за двумя детективами и не вмешиваться. Большую часть времени она вела себя молчаливо, но на эти вопросы не имела права не отвечать. Приходилось постараться, чтобы выкрутиться. Иногда спасал Джозеф. Но чаще всего Кастелланос качал головой и оставлял ее посреди места преступления. В такие моменты Кидман отчего-то становилось обидно. Обычно ее не заботило чужое мнение.       Однажды она увидела, как Кастелланос расстрелял замок, чтобы проникнуть на частную территорию. Она удивленно посмотрела на Джозефа, но тот, вопреки обыкновению, не сказал ни слова по поводу незаконных действий. Оказывается, детективы Департамента полиции тоже не были святыми. А она-то думала.       В участке на нее скидывали всю бумажную волокиту. Они делили ее с Джозефом, а вот детектив Кастелланос не считал нужным заполнять базы данных и писать рапорты. Изредка он выступал на судебных заседаниях, но в остальном, если не просиживал на работе до утра, обложившись делами, уходил сразу по окончании рабочего дня. Кидман относилась к этому скептично. Она знала, что не просто так ее засунули именно в эту команду. Они копали под «Мебиус», сами того не подозревая, и ей нужно было выяснить детали, а при необходимости даже отвести их подальше от организации. Как бы невозможно это ни было.       Однажды она спросила у Джозефа, куда так стремительно уходит Кастелланос.       — Зализывать раны.       Она не поняла, что это значит.       — Надеюсь, ты не злишься, что он так строг к тебе. Такой он человек.       — Давно вы работаете вместе?       — Уже семь лет. Да, знаю. Для тебя это звучит ужасно. Но у меня никогда не было с ним проблем. С самого начала мы удивительно хорошо сработались. Правда, с недавнего времени все стало труднее — у него случилась трагедия в семье, и он постепенно стал отворачиваться от мира. Ушел в работу.       — Что за трагедия? — спросила Кидман.       — Дочь погибла в пожаре. Ей было всего пять.       Кидман промолчала, с немым удивлением приняв эту новость. Начальство не рассказывало ей об этом. И в досье этой информации не было. Узнать это вот так, на месте, ощущалось… странно. Что за чувство? Стыд?       — Но это не объясняет некоторой его… фривольности, — поджала губы Кидман. Ей почему-то захотелось уличить Кастелланоса в чем-нибудь, указать на его ошибки.       — Иногда он выбирает путь напрямик, — пожал плечами Джозеф. — Такой подход может нам не нравиться, но несколько раз он спасал мне жизнь. Я готов поручиться за Себастьяна — он не нарушает правил, если на то нет серьезной, действительно серьезной причины. Он один из самых честных копов, которых я знаю.       — Похоже, ты единственный напарник, который может с ним работать.       — Может, и так. Но знаешь что? Недавно у нас было обсуждение, и Себастьян сказал мне: «Она совсем еще зеленая, но станет хорошим детективом. Я за нее отвечаю». Так что, думаю, ты нравишься ему больше, чем думаешь.       Кидман улыбнулась.       — Ты настоящий друг, Джозеф.       Больше она к Себастьяну не придиралась.       Может быть, все то, о чем она узнала в том разговоре, как-то повлияло на ее отношение. А может быть, это Себастьян стал действительно лояльнее к ней. В любом случае, постепенно работать в команде становилось легче. Детективы постоянно натаскивали ее, и, как ни странно, кое-чему она у них все-таки научилась.       Помимо минусов, оказалось, были в этой работе и плюсы.       Потом она случайно спасла ему жизнь. Получила по лицу, порвала джинсы, но взамен обрела протянутую руку и «ты в порядке?» Она гордилась собой. Со временем психология работы в команде становилась все яснее: чтобы завоевать чье-то доверие, нужно быть честным. Кидман бросилась на того парня с ружьем не потому что думала, что обязана сохранить жизнь объекту слежки, и не потому даже, что хотела помочь напарнику. Все нутро ее приказало ей двигаться, приказало напасть. Она привыкла к опасным ситуациям, но никогда до этого никого спасать не приходилось. А тут ее тело решило все за нее — и это было самым честным, что она могла сделать. То был один из самых лучших дней в ее жизни. За исключением, правда, дня, когда удалось продать целый пакет наркоты и неделю жить по-королевски. Ну и дня, когда ей дали ключи от квартиры и карточку с кучей денег на счете.       Конечно, все так просто не наладилось. Временами работа продолжала ее раздражать. Напарники ее раздражали. Джозеф всегда давал ей слишком простую работу — он частенько сомневался в ее способностях. Кастелланос, наоборот, загружал ее по горло, заставлял лезть в самое пекло, как будто прикончить хотел. К тому же, ее раздражал запах перегара и постоянный сигаретный дым, витающий в кабинете. Но они оба учили ее, заботились о ней. Время заставило ее проникнуться уважением к ним, к работе, которую они все выполняли.       В первый раз в своей жизни у нее появился шанс взглянуть на жизнь с полностью противоположной стороны — со стороны полицейского, а не преступника. Со временем память о том, что до двадцати двух лет она занималась в основном противозаконной работой, почти перестала ее беспокоить. Она сидела в офисе вместе с другими детективами, чужой среди своих, и думала о том, как это странно — притворяться, быть лазутчиком.       Ради чего она делала свою работу? Ради денег, которые ей перечисляли каждый месяц? Ради уютной квартиры? Мать даже не взглянула на нее, когда она в шестнадцать ушла из дома. Никто из сестер не попрощался. «Мебиус» подобрал ее из низов, дал ей то, к чему она стремилась — уют, комфорт. Долгие годы она перебивалась ночлежками. А теперь она живет в шикарной квартире, обеспечена.       Но, наверное, дело все же было не в этом. А в том чувстве, которое возникало у нее иногда, когда она писала рапорты, разговаривала с коллегами и выезжала на вызовы со своей командой. Чувство неловкости. Стыда. Оно означало привязанность к этой жизни. Означало, что ей будет жаль когда-нибудь потерять все это. Работу, дом, наставников.       Друзей.       Она и не сознавала, насколько была счастлива.              Каблук проникал в зазоры между кишками, протыкал их, выпуская наружу густую кровь и зловоние. От запаха становилось дурно, кружилась голова. Трудно было понять, то ли глаза воспалились, то ли все вокруг действительно было красным. Да еще и отвратительный писк словно просверливал виски — вакцина «Мобиуса» переставала действовать, и Рувик пытался убить ее изнутри.       Его мир состоял из хаоса крови и плоти, из огня, из мертвечины — и все это результаты обработки чужих воспоминаний. Хименес говорил, что все пациенты, когда-либо подключенные к машине, оставляли внутри нее частичку своей памяти. Кидман узнала об этом и на своем опыте: та деревня, и родной дом, и богиня. Однако Рувик уродовал все это, превращал даже полные надежды моменты прошлого в самые страшные кошмары.       Кидман ужасало то, как «Мобиус» поступил с ним, однако нельзя было не согласиться с Его словами — Рувик был жестоким психопатом. И за этим стояла далеко не обида за то, что он обманул их всех. Однако, уже давно исследуя пространство СТЭМ, Кидман поняла то, что, вероятно, было неизвестно начальству: Рувик не собирался мстить. Не желал он и возвращаться. Единственной его целью было выбраться на свободу из заточения. И все эти жертвы — Джозеф, Коннели и все другие люди, которых он когда-либо убил, они были лишь кусками мяса, которые «Мобиус» подбросил ему ради отвлечения. Как голодной собаке.       А над ней, Кидман, он просто издевался. Высмеивал ее верность, теперь уже выжженную злостью и глубокой обидой. Сталкивал ее лицом к лицу с вопросами, от которых она бежала всю свою жизнь: к чему ты стремишься? кому веришь? где твой дом? Испытывал ее: сможет ли она совершить грех ради того, что считает правильным. Словно бы дразнясь, он ставил перед ней Лесли с его несчастными глазами и потерянным лицом и предлагал убить его. Кидман не была ребенком. Она сама несла свою голову на плечах. Все что угодно, будь то приказ или вынужденная жертва, теряло свое значение, если на кону стояла свобода этого монстра.       Это же касалось и друзей. Взгляд Джозефа, из груди которого торчал топор, осмысленный и удивленный, до сих пор преследовал ее. Но Кидман была достаточно сознательной, чтобы принять это.       Она с хрипом втянула свежий воздух, как только выбралась из канализации в светлый чистый коридор. Тут же раздался сигнал системы пожаротушения — из спринклеров брызнул кровавый дождь. Он насквозь пропитал рубашку, склеил волосы и ресницы, и она едва не выронила фонарь из скользких пальцев, пока пыталась вытереть глаза. Коридор был длинным, по белым стенам скатывались кровавые дорожки. Дверные створки призывно щелкали, словно челюсти проголодавшегося офисного чудовища.       Пустая кобура билась о ребра. Ее беспокоила собственная безоружность, так как ничего, кроме фонарика, который сломается от первого же удара, у нее не было. Но даже когда удавалось найти какое-нибудь оружие, боеприпасов к нему едва хватало, чтобы пройти пару комнат. Она видела Себастьяна — тот был обвешан всевозможными пушками, даже умудрился где-то достать арбалет. Откуда у него столько всего и почему ей так не везло? Будь у нее хотя бы палка с гвоздями, получать по ребрам пришлось бы гораздо реже.       Впрочем, помогло бы ей оружие против Него? Он знал о ней все, и ей приходилось бежать, потому что каждая сказанная Им фраза действовала подобно внушению или гипнозу — она изнутри колотила по мозгу, будто набат, силой вписываясь в поток ее сознания. Бороться с этим было почти невозможно, особенно когда велика вероятность впечататься в стену или быть разрубленной на куски огромными демоническими руками. Такой подготовки ей жизнь не давала.       Кидман много думала о том, как Он оказался здесь и как узнал, что она пошла против приказа. Вариант у нее был только один: никак. Она решила, что это Рувик копался у нее в мыслях и внушал ей то, чего она так сильно боялась, — стать бесполезной. Кидман пришлось встретиться с этой мыслью и определить для себя, настолько ли важна для нее работа, настолько ли велика ее благодарность, чтобы выполнять приказ, подвергающий опасности всех, кто как-либо связан со СТЭМ. Она сказала себе «нет» и почувствовала, что это неправда. Но, сказав «да», не ощутила разницы.       А когда она узнала, что является всего лишь одним из экспериментов, ответ дался совсем легко. «Мобиус» заботился о ней, и она думала, что ценна для них. Но все это оказалось лишь внушением. Считай, что ты важен, и будешь приносить максимальную пользу!       С самого начала все было обманом. И единственная иллюзия, которая ею владела, это иллюзия собственной значимости. Ничего больше.       Коридор был длинным, а левая нога еле волочилась.                     Пока она, старательно затирая детали своего финального выстрела, вкратце отчитывалась о произошедшем в СТЭМ, Он сидел за столом, прикрытый тенью. Кидман не могла отогнать от себя наваждение, будто она все еще внутри системы и огромные руки-тени вот-вот потянутся к ней, чтобы прихлопнуть, как муху. Однако реальность ощущалась иначе, нежели пространство машины, и только эти едва уловимые перемены убеждали в действительности всего происходящего.       Его лицо было маской из холодности и любопытства. Кривой изгиб губ напоминал насмешку, но не был ею. Кидман казалось, что он смеется над ней. Она видела то же самое лицо, в которое выстрелила в последние свои секунды внутри СТЭМ. Оно было полно тайной издевки тогда и сейчас. Он как будто знал. Знал все.       Долгое время Кидман не могла прийти в себя. Она боялась того, что видела внутри машины, и этот страх стал ее тенью. Затем на его месте начала созревать и разрастаться идея.       У нее было достаточно времени, чтобы стать старше и осознать все свои ошибки. С самого детства и до сих пор она несла с собой только беды — сначала преступница, а потом и предательница. Она подвела людей, которые были ей действительно дороги, и не могла себя простить. Не могла, пока ядовитое гнездо «Мобиуса» продолжало существовать. Ей нужно было искупление. Ей нужен был шанс начать все заново.       Поэтому спустя три года, когда план был готов, а союзники — найдены, она пришла к Себастьяну. Они сидели в баре среди бутылок спиртного, и старый наставник смотрел на нее глазами, полными бешенства. А она сказала ему:       — Думаешь, ты один прошел через ад?