Преда/тельство/нность

      Слухи — это вирус. Они всегда проникают в наименее защищенное место и быстро ослабляют неспособный бороться организм. Они распространяются со стихийной скоростью и как природное бедствие разрушают жизни людей в считанные минуты. Слухи — неотъемлемая часть жизни, если твой удел быть в центре внимания. К слухам можно привыкнуть, но нельзя смириться.       Хокори Хилл сидела в темноте и думала о слухах. Она всегда была гордой женщиной и не позволяла себе обращать внимание на зависть окружающих. Чувство зависти преследовало ее всю жизнь. Сначала одноклассницы завидовали ее красоте, затем сокурсники ее успехам на актёрском попри      ще, затем «подруги» ее личному счастью, а теперь простые люди завидовали богатству ее семьи.       Ничего не меняется, люди всегда найдут чему завидовать, люди не видят, что за картинкой незыблемого благополучия скрывается кромешный ад молчаливой ненависти в семейном очаге.       На больших настенных часах стрелка уже давно отсчитала второй час нового дня. Рождество. Дом украшен к празднику, елка сияет гирляндами, пушистые еловые ветви подвязаны красными лентами на камине. Но все это там, внизу в гостиной. Все это сделано для людей, которые утром придут в гости поздравить уважаемую госпожу Хилл и ее сына с добрым праздником. Здесь же в уютной детской было темно и ничто не напоминало о Рождестве. Только маленький темноволосый мальчик мирно посапывающий в своей кроватке был похож на Рождественского ангела, спустившегося в этот мир, чтобы напомнить людям о добродетели, чтобы напомнить Хокори о Рождестве, чтобы напомнить этой женщине о ее грехах.       Женщина поспешно отвела взгляд к окну, смотреть на сына было невыносимо. Она чувствовала себя еще более паршиво, видя, как ее любимый мальчик спокойно спит, понимая, что ему неведомо все то зло, которое окружает его, не зная, о каких ужасных вещах думает его мать.       На глаза навернулись слезы. Хокори уже даже не пыталась от них избавиться. А за окном продолжал идти снег. В этой стране на Рождество всегда идет снег. Раньше Хокори удивлялась этому и радовалась как ребенок, а муж смеялся над ней и называл глупой. Раньше Хокори любила Рождество и Англию, а муж любил ее, по крайней мере ей так казалось. — Да будь она проклята, — тихо прошипела Хокори, сама толком не понимая имела ли в виду эту холодную чужую страну, или ту женщину, чью руку сейчас держит ее муж, нежно успокаивая и трепетно касаясь губами.       Ее руку он держал также. Хокори кричала от боли, металась на кушетке и молила о том, чтобы все поскорее закончилось, а Катаку держал ее за руку и шептал, что-то нежное, успокаивающее и абсолютно бессмысленное. Но этого было достаточно, чтобы чувствовать себя счастливой, чтобы понимать, что эти часы мучений не напрасны и потом, когда они уже втроем, будут вместе все будет хорошо. Жаль, что это чувство было иллюзией.        Ребенок в кроватке сладко потянулся и пробормотал, что-то неразборчивое. Наверное, Каину снится хороший сон. Хокори улыбнулась сквозь слезы. Все же хорошо, что у нее есть сын. Все будет хорошо, Катаку вернется, он не оставит их, он обещал.       Руки женщины сжались сами собой, очередной приступ боли и отчаянья. Рыдать хотелось во весь голос, но страх разбудить ребенка был гораздо сильнее. Хокори судорожно сглотнула, пытаясь задержать непрошенные всхлипы. Когда она стала такой размазней? Когда она успела превратиться в стен      ающую от боли тень себя прошлой? Может в тот день, когда впервые услышала, как за ее спиной шепчутся соседи, поговаривая о неверности мужа? Едва ли, Хокори давно была равнодушна к сплетням, она была столь же холодна и к «чистосердечной» заботе друзей, которые рассказывали ей про некую молоденькую девушку из одного бара, подконтрольного Катаку, ей говори, что он увлекся. Но Хокори стерпела и это, она продолжала, как и прежде оставаться госпожой Хилл — сильной и гордой женой Катаку Хилла.       Катаку Хилл. Катоки. Ее любимый и родной Катаку. Он всегда был так самоуверен и жесток, Хокори любила в нем даже это. Она была согласна быть с ним даже зная, чем он занимается. Она не испугалась, когда он хвастался ей своим пистолетом на одном из свиданий. Она обмывала его раны, после драк и тех страшных перестрелок, в которые он попадал. Он был преступником, но она все равно любила его. Наверное, из-за этой сумасшедшей любви она не задумываясь согласилась уехать вместе с ним из Японии, вслед за его боссом и жить в этой холодной стране без уверенности в будущем, без надежды на то, что завтра ее муж не будет лежать мертвым в какой-нибудь глухой канаве в пригороде Бата, или Чиппенхема.       Но Катаку был очень удачлив, он выжил, он пережил своего босса и занял его место. Его стали уважать, а он лишь снисходительно смеялся, словно для него это было само собой разумеющееся. Он стал также уважаем, как эти напыщенные английские аристократы, которые теперь лицемерно улыбались ему и приглашали на званные вечера. И Хокори сопровождала его и там, красивая и холодная, она была идеальной женой для отца японской мафии в Англии. И она была счастлива.       Но чем дольше продолжалась эта глянцевая жизнь, тем сильнее Катаку отстранялся от нее, тем больше холода ощущалось между ними, тем чаще Хокори оставалась в одиночестве в большом, пустом доме со скрипучими половицами и пыльными портьерами. И как бы она не бежала к мужу, как бы не старалась вернуть его расположение к себе все было тщетно. Он увлекся другой. Она гораздо моложе, совсем девчонка. Хокори однажды видела ее в окне его машины, когда он заезжал домой, чтобы поздороваться с сыном, а потом, побыв дома лишь пару минут, сел за руль и уехал вместе с ней. Да, именно тот день стал днем ее маленькой смерти. Катаку всегда приносил свою работу домой, только вот его работой было убивать людей.       Слезы с новой силой полились из глаз, оставаться в комнате сына было просто невыносимо. Женщина, поцеловав на прощанье ребенка, оставив на его щеке мокрый след от соленых слез и покинула детскую, а затем закрыв двери, прижалась к ним спиной и больше не сдерживала всхлипов. Настенные часы пробили три ночи. — Боже, пожалуйста, — шептала одними губами Хокори сквозь всхлипы не решаясь закончить предложение, не решаясь умолять в слух о том, что ядом скопилось на кончике языка. Просить о смерти, просить о том, чтобы эта женщина, которая украла у нее ее Катаку исчезла.       В голове вспыхивали картинки прошлого. Катаку дарит ей цветы после спектакля, она говорит «да» у алтаря, они впервые преступают порог своего нового дома в Англии. А дальше все словно расплывается и смешивается в сумбурную реку из ссор, криков, крови на рубашках и следов засосов на любимой шее. Но самое темное воспоминание все еще очень яркое, оно выделяется на фоне остальных, оно затмевает собой все остальные и как гниющая рана не дает думать ни о чем другом.       Их дом, как и сейчас, украшен к Рождеству. Гирлянды и свечи, кажется заполняют собой все пространство. Где-то в гостиной слышно, как заливается смехом ребенок, разбирая огромную гору подарков от отца и его друзей. Малыш не спит, хотя стрелка все тех же настенных часов уже давно перевалила за полночь. Каину пока еще только два года, и он даже подозревает, что за стеной в соседней комнате рушится его маленький, привычный детский мир. Отец решает его дальнейшую судьбу. Его и его матери.       Катаку говорил тихо, а вот Хокори уже не могла сдержаться и кричала в голос. Катаку говорил, что уходит, а Хокори умоляла его остаться. Вперемешку со слезами и проклятьями Хокори все же умоляла не бросать ее и сына. Но муж был холоден, он уже давно все решил и пришел только для того, чтобы поставить Хокори в известность.       Он оставлял жене дом, он оставлял ей и сыну свою фамилию, но себя он им оставить не желал. И Хокори понимала, что ничего изменить не может, но все же продолжала кричать. А Катаку просил, нет, приказывал ей замолчать, чтобы сын не слышал очередной скандал. И эта мнимая забота о сыне сорвала у женщины последние тормоза. Катаку перешел границу, тронул ее за живое, указал на больное, попрекнул тем, чем никогда нельзя попрекать женщину — равнодушием к ее ребенку.       И Хокори сорвалась. Она до все еще помнит, как щиплет кожу ладони от хлесткой пощечины, она все еще слышит тот звук удара, который еще тогда заглушал в голове ее собственные слова, брошенные в лицо мужа о том, что это она, а не та вертихвостка поддерживала его все это время, о том, что это она бросила все и уехала с ним в незнакомую, чужую страну, о том, что этой малолетней дуре он нужен лишь потому что у него есть деньги и власть.       Катаку терпел только до того момента, как слова жены коснулись его любовницы. Видно было, как каждое слово, сказанное женой в пылу ссоры, выбивает почву у него из-под ног, но он терпел из уважения к матери своего сына, из уважения к этой женщине, которая только, что его лишилась окончательно.       Рука мужчины впилась в темные волосы Хокори и сжалась, причиняя жгучую боль, заставляя миссис Хил опуститься на колени и скулить. Катаку склонился к самому лицу жены и прошипел ей слова о том, чтобы она не забывала с кем говорит и держала свой поганый язык за зубами, если все еще хочет видеть их у себя во рту.       Затем мужчина отбросил ее от себя на пол, словно мешек хлама и вышел из комнаты, остановившись напоследок у дверей и не поворачиваясь, сказал о том, что Хокори и Каин не будут ни в чем нуждаться и он позаботиться о них. Бросил, как подачку нищему, как объедки бездомным собакам и ушел в новую жизнь, к другой женщине. А ей оставалось только слушать, лежа на полу комнаты в которой ее бросили, как Катаку прощается с сыном и обещает ему приехать позже.       Из детской послышался звонкий плачь. Каин проснулся в темноте и одиночестве. Не удосужившись вытереть мокрые дорожки слез, Хокори ворвалась в комнату к плачущему сыну. — Тише, тише, — спешила успокоить ребенка мать, — ну же, мой мальчик, не плачь. Все хорошо, мама рядом. — Мама, — заплаканным голосом прошептал Каин и уже через минуту вновь провалился в блаженный сон, оставляя свою маленькую темноволосую головку на мягких коленях женщины, позволяя ей нежно перебирать пряди волос. — Я люблю тебя, Каин, — призналась женщина, скорее самой себе, чем спящему сыну, — я сделаю все, чтобы ты был счастлив, мой малыш.       Легкое дыхание ребенка успокоило и тяжелое сердце женщины. Слез больше не было, но и уснуть у Хокори уже не получится. Хотелось просто остаться в этой комнате и смотреть на маленькое чудо, миро посапывающее в своей кроватке.       Телефонный звонок показался сначала глупой прихотью уставшего мозга и истерзанных нервов, но звонкие трели продолжали раздаваться по всему дому. У Хокори вновь задрожали руки. Все случилось.       На ватных ногах женщина покинула детскую и опираясь на стены коридора подошла к телефону. Еще секунду сомневаясь в своих действиях, женщина все же подняла трубку. — Алло, — голос слегка охрип. — Миссис Хилл? — Послышался женский голос из трубки, — я медсестра из родильного отделения центральной больницы, вы помните меня?  — Да, конечно, — отозвалась Хокори, конечно она помнила эту девушку, она и не ждала звонка от кого-то другого. Эта девушка, а точнее ее голос был личным палачом миссис Хилл. — Все закончилось, миссис Хилл, — щебетала медсестра на том конце провода, — буквально минут пять назад все закончилось. Это девочка, миссис Хилл. Она крохотная и очень слабая. — Вот как, — слова душили изнутри, — спасибо. — И еще, — поспешила добавить медсестра, пока женщина не положила трубку, — вы должны знать, роды были очень тяжелыми, есть вероятность, что девушка не доживет до утра.       Слова медсестры прозвучали так ясно и четко, что казались непреложной истиной. Хокори нервно сглотнула, но к своему ужасу почувствовала, что уголки губ непроизвольно ползут вверх. Женщина прижала руку к губам, боясь рассмеяться в трубку. — Алло? Миссис Хилл? — Продолжала щебетать медсестра, не понимая, что происходит с ее собеседницей, — вы слышите меня, миссис Хилл?       Короткие гудки прервали тираду медсестры. Миссис Хилл повесила трубку.

***

      Каин еще не четко говорить, но он уже прекрасно понимал, что такое праздники и где-то в глубине своего еще совсем юного, но уже серьезного сознания, отдавал себе отчет, что они ему нравятся. Ему нравилось, что дом к праздникам становится ярче, ему нравилось, что в их большом, но пустом доме в праздники всегда появлялось много людей. Ему нравилось, что все они приносили ему подарки.       Мальчик не помнил прошлое Рождество, но кажется тогда отец подарил ему игрушечное ружье с мишенью и набор солдатиков, а мама сама готовила индейку и пудинг. Но это было не очень вкусно, ведь у мамы получалось хорошо готовить лишь японские блюда, хоть Каин и не понимал, что это значит, но так всегда сама говорила мама.       А это Рождество было коротким и даже обошлось без индейки и пудинга, но подарков все равно было много. Отец вновь подарил ему игрушечное оружие и Каин был доволен. Новенькое ружье было гораздо больше и красивее предыдущего, а его снаряды были во много раз тяжелее и походи на настоящие пули, которые как-то раз отец показывал Каину. Вот только маме не нравились эти подарки, и Каин старался не играть с ружьем в ее присутствии.       Сегодня тоже был праздник. Так Каину сказала мама. Она сказала, что десятого февраля всегда праздник, ведь в этот день Каин появился на свет, а значит сегодня ему исполняется уже четыре года.       Но для ребенка это не имело значения, гораздо важнее и интереснее было то, что в этот день должен прийти папа. Ведь на Рождество, которого он так ждал по той же причине, отец так и не пришел. Мама сказала, что он был слишком занят, а потом почему-то заплакала, тихо, думая, что Каин не видит, но он видел и думал о том, что маме тоже грустно от того, что папа не сможет прийти.       Было, конечно, много других гостей, но даже они не выглядели счастливыми. Все гости вели себя сдержано, словно им кто-то запретил улыбаться в доме, но даже когда они пытались изобразить на своих лицах какое-то подобие улыбки, Каин чувствовал, что это все понарошку, так будто они все притворяются, что им весело и думал о том, что смог, если бы захотел, то притворялся лучше, чем они.       Мама уже подарила Каину свой подарок. С самого утра она повела сына в большой красивый театр, где актеры в красочных костюмах играли сказку про Робина Гуда. Каин видел, что маме нравится театр, он видел, как у нее загораются глаза, когда она смотрит на сцену и от этого ему самому еще больше нравилось смотреть на игру актеров, которые выглядели гораздо более настоящими, чем те люди, приходящие к ним домой на Рождество. Хотя мама сказала, что актеры на самом деле притворяются и делают все понарошку, Каин смотрел на них и не верил маме. Мир на сцене казался ребенку более реальным, чем тот, в котором папа так и не пришел поздравить его с Рождеством. Наступил обед и в доме опять появилось много гостей. Все они поздравляли Каина с Днем рождения и дари кучу подарков, а затем уходили на кухню и о чем-то разговаривали с мамой. После каждого гостя мама становилась все грустнее. Некоторые гости приходили с детьми, и Каин хвастался им своими подарками, а затем они вместе играли в новые, подаренные игрушки.       Одного из мальчиков звали Дэни и подарил Каину машину на радиоуправлении. Гонять новую игрушку по коридорам просторного дома было весело и мальчишки с удовольствием развлекались, наперегонки догоняя резвую машинку и задорно хохоча, когда та, врезалась в очередное препятствие. Дэни и Каин догнали машинку до самой лестницы, где та словно с трамплина съехала со ступенек и с грохотом упала вниз, опрокинувшись на крышу. Каин передал пульт управления своему новому другу, а сам поспешил спуститься и забрать несчастную игрушку, чтобы вновь повторить интересный эксперимент.       Машинка лежала у самых дверей кухни, где о чем-то оживленно говорили взрослые. Каин не знал, о чем идет речь, но мама явно злилась. У мамы всегда был сильный голос, и Каин уже давно мог различать его интонации. Сначала мальчик подумал, что мама злится на него, ведь он чуть не сломал новую игрушку, поэтому замер у дверей, ожидая, что вскоре последует наказание. Но кажется женщина его даже не видела. Она смотрела на своего собеседника и не переставая стучала тонкими пальцами по столешнице. — Я не собираюсь этого делать! — Воскликнула Хокори. — Но послушай, от тебя ничего не зависит. Это просто случится и все, — отвечал ей кто-то из гостей, чьего лица Каин не видел из-за стены. — Если он думает, что я буду ее терпеть он сильно ошибается! — Хокори, в конце концов ты живешь в его доме, прояви терпение. — Это дом моего сына! — Строго ответила женщина, — он должен найти другое решение! Интернат, няньки, или что в этой стране еще делают в таких случаях?! — Ты же сама знаешь, что он Катаку никогда так не поступит. И это всего лишь предположение. Прошло уже два месяца, ребенок больше не может оставаться на попечении медсестер. — Как будто у нее не найдется других родственников, — сказав это женщина отвернулась от своего собеседника, очевидно желая налить себе выпить из графина на столе, но заметила сына, застывшего в дверном проеме с игрушечной машинкой в руках, — Каин? Ты что-то хотел, мой мальчик?       Ребенок не понимал, о чем говорят взрослые, но он слышал знакомое имя и это имя заставило его остаться. — Мам, — решился спросить Каин, немного побаиваясь услышать ответ, — папа, когда придет?       Женщина на секунду замерла, не зная, что стоит ответить сыну. Ее взгляд нервно перескочил с ребенка на скрыто стеной собеседника, но не найдя подсказки и там, Хокори вновь посмотрела на сына. — Скоро, любимый, подожди немного. А пока иди поиграй. Думаю, Дэни тебя заждался. Неожиданно вспомнив про своего друга, оставленного на верху, мальчик помчался обратно в детскую, желая поскорее проверить на что еще способна его новая игрушка, ведь потом он обязательно покажет ее папе и расскажет обо всем, что он научился с ней делать. Мама сказала, что он скоро придет, а значит надо спешить. — Вот видишь, Хокори, — послышался голос из кухни, — мальчику нужен отец, так будет лучше.       Дэни покинул дом Хиллов уже после заката и то, только потому что у его родителей были срочные дела. А отец все еще не приехал. Каин успел убрать все свои новые подарки и попробовать праздничный торт, который не хотел есть даже за ужином, не желая его разрезать до приезда отца.       Маленький костюмчик сменила пижама с зайцами, и мама уже несколько раз позвала Каина спать, но мальчик просил ее подождать еще немного. И женщина, скрипе сердцем, согласилась. В конце концов не каждый день у сына день рождение. Сказка про Робина Гуда уже была перечитана Хокори в третий раз, когда Каин в очередной раз захныкал, прося маму прочитать ее еще раз, но по-прежнему отказывался спать. — Хорошо, — усталым голосом согласилась женщина, — в последний раз и спать. Договорились?       Мальчик хитро улыбнулся и кивнул, также мама сказал и в предыдущие два раза. Ничего, сегодня он точно дождется прихода папы, даже, если ему придется выслушать эту сказку хоть миллион раз.       Но ждать так долго не пришлось, не успела Хокори дочитать и трех абзацев, как из прихожей донесся звук открывающейся двери. Ключи были только и Катаку, ошибки быть не могло. Он вернулся.       Каин подскочил с постели и босиком понесся вниз по лестнице, желая поскорее броситься отцу на шею. Мальчик, не сбавляя скорости кинулся к отцу, чуть не снося его с ног. Длинное пальто мужчины был холодным и пахло морозом и кажется больницей. На голову Каина опустилась мужская ладонь и осторожно потрепала его по черным прядям. — Здравствуй Каин, — почему-то шепотом произнес мужчина, — у меня для тебя особенный подарок, сынок.       Мужчина присел на корточки, чтобы быть на одной высоте с лицом ребенка, и Каин разглядел поближе сверток в руках отца. Сверток состоял из небольшого розового одеяльца и белой простынки, а из большой кучи этих тряпок показывался крохотный розовый кулачок. Каин удивленно уставился на ребенка в руках отца. — Не бойся, — все также шепотом произнес Катаку и рукой поправил край одеяла, открывая глазам Каина личико младенца, — посмотри поближе.       Мальчик молчал. Он раньше никогда не видел таких маленьких людей и, если честно, это маленькое существо в куче одеял не сильно было похоже на человека, размерами уж точно. Каин наклонился ниже, внимательно разглядывая нового человечка, и малыш в пеленках, заметив внимание к себе проагукал что-то неразборчивое, но очевидно радостное. Каин затаил дыхание, в голове зародилось странное желание потыкать в пухлые щечки розового существа пальцем, настолько они казались мальчику мягкими, но он боялся даже пошевелиться. — Каин, это твоя сестренка, — сообщил отец, — ее зовут Сецука и она самое большое сокровище в твоей жизни. Ты должен беречь ее. Понял, сынок?       Пускай Каин пока не понимал, что значат слова отца, а сокровища вызывали у ребенка ассоциацию разве, что с пиратами, но уже в это минуту, разглядывая крошечное личико своей младшей сестры мальчик чувствовал, что произошло нечто очень важное, что с этой минуты и скорее всего до конца его дней в его жизни будет присутствовать новый человек.

***

      Папа часто баловал Сецуку новыми игрушками. Папа очень любил Сецуку. Он называл ее своей маленькой принцессой и угождал каждой ее прихоти. У Сецуки было море кукол и мягких медведей, а еще сотни наборов для чаепития и рукоделия, только вот самой девочке в ее пять лет больше нравилось играть с игрушками брата.       Сецу забиралась в комнату Каина и потихоньку таскала у него машинки и игрушечные ружья. Зачем она делала это тайно никто не знал, ведь сам Каин никогда не жадничал своими вещами, по крайней мере с сестрой он делился охотно. Но девочка все равно продолжала забираться в комнату брата пока ее никто не видит — это уже само по себе было частью игры, в которой, после обнаружения пропажи, братик непременно пойдет на поиски своей сестрички, а она будет убегать от него с громкими визгами и смехом по всему дому, пока не встретиться со строгим взглядом миссис Хилл, которая лишь молча, поджав губы, смерит девчушку недовольным взглядом, а затем вновь скроется в своей большой мрачной комнате, куда Сецуке вход был строго воспрещен.       И этот раз ничем не отличался от предыдущих. Как и много раз до этого, Сецу тихонько открыла дверь в комнату брата и, убедившись, что он увлеченно играет в приставку, на цыпочках пробралась к его стеллажу с игрушками. На самом деле Каин всегда слышал, когда сестра заходила в его комнату, но никогда этого не показывал. Он знал, что девочка приходит в восторг от этой странной игры в воришку и поэтому никогда не стремился ей помешать.       Девочка не дотягивалась до верхних полок и поэтому чаще всего брала игрушки с тех, что были пониже, но прекрасно понимала, что игрушки на полках выше намного интереснее и не оставляла попыток добраться именно до них и сегодня у нее это должно было получиться. Сецу тащила за собой стул из своей комнаты, производя этим жуткий грохот на всю комнату, так что эффект от того, что она шла на цыпочках сводился на нет. Но Каин настойчиво продолжал делать вид, что не замечает своей сестры и вовсе не слышит того, как она старательно тащит тяжелый стул.       Цель была выполнена. Стул оказался достаточно высоким для того, чтобы Сецу удалось дотянуться своими ручками до самых интересных сокровищ брата. Но на самом деле на верхних полках стеллажа Каин хранил лишь старые игрушки, которые хоть уже и не были такими же функциональными и сложными, как новые, но все еще очень нравились мальчику, или напоминали ему о чем-то хорошем.       Сецу ухватилась за большое, длинное черное ружье. Игрушка была очень старой и потрепанной и даже заклеенной в нескольких местах скотчем, но братик все равно не выкидывал этот рождественский подарок отца, хотя и играл с ним в последний раз не меньше, чем года три назад.       Ружье было достаточно тяжелым и массивным, но Сецука не собиралась сдаваться и повалив вслед за своим трофеем еще несколько старых игрушек с полки, ухватилась за пластмассовый ствол и, спрыгнув со стула, быстро побежала из комнаты брата. Каин начал считать про себя до пяти.       Девочка бежала по пустым коридорам дома и еле сдерживала смех. Сецу очень гордилась собой, ей удалось опять провести братика и стащить его игрушку и не просто игрушку, а одну из тех, что стояли так высоко. Чувство страха быть раскрытой, когда со стеллажа полетели и другие игрушки, заставляло дрожать коленки, но тот восторг от того, что ей удалось остаться незамеченной от этого был во много раз сильнее и приятнее.       Позади уже послышался звук открываемой двери. Каин вышел из комнаты вслед за своей сестренкой. Он всегда следовал за ней, куда бы не взбрело побежать этой неугомонной девчонке в голову. Сецука затаила дыхание, впереди было самое интересное. Сейчас братик будет ее искать, а она будет прятаться, затем, когда он наконец найдет ее — она нападет на него, вовлекая в очередную сумасшедшую игру. Главное было хорошо спрятаться. Но это было не так-то просто. Все излюбленный Сецукой места для пряток братик уже давно изучил. Даже такой большой и роскошный дом, как у четы Хиллов оказался довольно маленьким для двоих детей.       Девочка затаилась в нише в конце коридора и стала прислушиваться к шагам брата. Каин не спешил. Он шел медленно и осторожно, словно охотился на свое сестренку и сейчас боялся спугнуть добычу. У Сецуки всегда оставалось ощущение, что Каин точно знает, где ее искать, что ее братик всегда чувствует ее присутствие и девочке это очень нравилось.       Расстояние между детьми стремительно сокращалось, но Сецука не хотела, чтобы ее игра закончилась так быстро. Ей было мало того, чтобы Каин так просто ее нашел, она хотела, чтобы он немного постарался. Но сама того не замечая девочка загнала себя в тупик. Из этой ниши был только один выход — в коридор, а за спиной оставалась дверь в кабинет отца. Это место было так же священно, как и спальня госпожи Хилл и дети без разрешения не решались туда входить. Но Сецука не боялась гнева своего отца, он бы не посмел накричать на нее, или ударить, он слишком любил свою дочь и готов был простить задиристой девчонке любую шалость. — Если я не буду ничего трогать и буду тихо-тихо себя вести папа не рассердится, ничего страшного не случиться. Ведь так? — Шепотом у самой себя спросила Сецука и получив у самой же себя утвердительный ответ, открыла дверь в кабинет отца.       Каин прошел до самого конца коридора, но сестры так и не обнаружил, зато заметил, что дверь в кабинет отца была не заперта и приоткрыта. Такого никогда не случалось, даже, если Катаку работал внутри. Мальчик тут же догадался о причинах, по которым дверь оказалась открыта и возможно впервые в жизни испытал нечто напоминающее ему страх.       Входить внутрь Каину совсем не хотелось, но и оставлять Сецуку там он тоже не мог.       Сестра точно могла нарваться на неприятности. Каин простоял еще несколько минут перед дверью в кабинет отца в нерешительности, а затем просто перешагнул порог комнаты и тут же оказался под обстрелом пуль из игрушечного ружья. — Попался, братик, — важно заявила девчонка из своего укрытия за столом отца. Сецука держала Каина на прицеле и собиралась выстрелить вновь. Девочке казалось это забавным, ей и в голову не приходило, что это довольно больно, ведь на лице ее брата не отразилось никаких чувств, — ты мой пленный! — Сецу, — меткие выстрелы сестры хоть и не были опасными, однако все были весьма болезненными. Каину не нравилась эта игра, тем более в кабинете отца, — верни мне ружье. — А ты забери его у меня братик, — тут же отозвалась сестрица, обрушивая на Каина очередной град маленьких пуль.       Каин пригнулся, полностью пропадая из поля зрения сестры, которой загораживал обзор высокий стол отца и медленно пополз к сестре, намереваясь отобрать у нее игрушку и увести девчонку подальше от кабинета. Саму же Сецуку это мало останавливало, она продолжала тратить неприлично большой запас пуль, расстреливая пустоту, увлекшись процессом настолько, что вовсе забыла про свое обещание вести себя тихо и ничего не трогать. Поэтому для нее стало неожиданным появление брата прямо перед ней. Гораздо более сильные руки мальчик вырвали из рук заигравшейся сестры ее оружие.       Первый шок прошел очень быстро и Сецука немедленно вступила в контрнаступление, прыгнув на брата и вцепившись маленькими ручками в отобранное ружье. — Сецу, хватит! — Неожиданно строго и громко выкрикнул Каин.       Девочка замерла в нерешительности. Каин никогда не кричал на нее и тем более никогда не прерывал игру на самом интересном. Обида быстро заполнила собой все сознание Сецуки и яркими красками отразилась на лице ребенка. Казалось еще секунда и малышка расплачется.       Каин почувствовал, как пальцы сами разжимаются на стволе игрушечного ружья. Полные слез глаза сестры действительно шокировали мальчика. Сецука часто плакала и капризничала, но никогда из-за него. Руки отпустили ружье, и Каин сделал шаг назад. Игрушка не стоила слез сестры, а дрожащие от увиденного зрелища руки не стоили никакого наказание за присутствие в кабинете отца без разрешения.       Сецука не почувствовала того, что брат отпускает игрушку и продолжает тянуть злосчастное ружье на себя, полностью теряя равновесие. Пальчики девочки в поисках какой-то поддержки в воздухе цепляются за то, что находится ближе всего — спусковой крючок.       Крошечная пулька из ружья пролетает через весь кабинет и врезается в фоторамку на стеллаже у противоположной стены. Фоторамка падает, цепляя за собой кучу других безделушек на полке и разбивается стайкой блестящих осколков на полу. И только падение прочих предметов со стеллажа вызывают грохот. Каин морщится от неприятного звука и предчувствия гнева отца. Сецука продолжает держать виновную во всех их неприятностях игрушку.       Шаги в коридоре становились все громче. Дети слышали, как родители приближаются к кабинету, времени не было даже на то, чтобы выдумать хорошую отговорку. Сецука испуганно поежилась, представляя, как разозлится миссис Хилл и как расстроится отец, возможно он даже накричит на нее и их с Каином запрут в разных комнатах на все выходные. От этой мысли Сецуке захотелось плакать.       Вот уже слышится, как проворачивается дверная ручка, еще секунда и на пороге покажутся родители. Каин сглатывает комок в пересохшем горле и делает первое, что приходит в голову. Мальчик выхватывает ружье из рук сестры и заслоняет ее своей спиной, мысленно надеясь на то, что она слишком маленькая, чтобы ее заметили и если Сецуке хватит времени и ума, то она спрячется под стол.       Однако, наивное детское сознание редко совпадает с прагматичным сознанием взрослых. Катку буквально врывается в свой кабинет и останавливается на пороге молча и медленно переводя взгляд с Каина с игрушечным ружьем в руках, на Сецуку, буквально вжавшуюся в спину брата, а затем на погром в комнате.       Мужчине не нужны объяснения. Он не собирался кричать, он просто прошел в глубь кабинета. Было слышно, как под его ботинками хрустят осколки стекла. Присев на корточки, мужчина поднял из осколков разбитую фоторамку и вгляделся в снимок. Если бы дети стояли ближе, то могли бы рассмотреть, что на фотокарточке была изображена женщина. Катаку осторожно вытащил снимок из фоторамки и положил его в нагрудный карман. — Что здесь произошло? — Послышался голос Хокори у дверей кабинета.       Дети продолжали молча смотреть на то, как отец поднимается и приближается к ним. Каин чувствовал, что холодное спокойствие отца одна из тех масок, которые любят примерять взрослые и мальчику было страшно узнать, что же под ней скрывается.       Мужчина приблизился к детям. Взмах руки и на лице Каина остается ссади от пощечины, а голова мальчика непроизвольно поворачивается в сторону удара. От неожиданной боли щиплет в глазах. — Катаку! — Испуганно вскрикнула мать мальчика, тут же бросилась к ребенку, желая защитить сына от дальнейших нападок отца. — Не смей больше появляться в этом кабинете без моего разрешения, — спокойно, но жестоко сказал отец, не обращая внимания на возглас жены, и вышел из комнаты, оставляя жену и двоих детей в своем кабинете, полном осколков стекла и тишины.       Хокори дрожащими от гнева и боли пальцами ощупывает голову сына, вслух беспокоясь о том, что у Каина возможно сотрясение. Мальчик даже не смотрит в глаза матери, он смотрит в пол. Отец раньше не поднимал на него руки, такое случилось впервые, и Каин испытывал страх, но еще он испытывал ненависть и обиду. В глубине души мальчик понимал, что отец разозлится, но не ожидал, что он его ударит. В глубине души мальчик знал, что если бы он не заступился за Сецуку исход был бы точно таким же. В глубине души мальчик уяснил, что отец совершенно по-разному любит его и его сестру. Но это было неважно, пока его сестренка плачет.       Сецука тоже не ожидала ничего подобного. Она впервые видела отца таким жестоким по отношению к своему брату, но хуже всего было то, что это случилось из-за нее. Братик защитил ее и ему сделали больно. И теперь они втроем стоят посреди кабинета отца и миссис Хилл воркует над своим сыном, как очень озабоченная мамочка, а Сецука здесь лишняя, ей нет места в этом тесном мире матери и сына. Сецука плакала, тихо, без всхлипов, только слезинки скатывались по ее детскому личику, но не могла заставить себя уйти и по-прежнему сжимала в руках детскую игрушку. Сецука больше не хотела быть лишней в мире брата, Сецука хотела, чтобы ему больше никогда не было больно.