Преда/тельство/нность

      Отец Каина использовал складские помещения в двух случаях: когда нужно было, что-то спрятать и, когда спрятать нужно кого-то. Второй вариант редко заканчивался пожеланиями хорошего вечера и крепкого здоровья. После вечера «приятельских» посиделок в портовом доке, пол помещения всегда тщательно вымывался коричнево-бурой тряпкой, в канве которой безнадежно застряли осколки зубов очередного должника.       Катаку любил классику. Предпочитал строгие костюмы в полоску в сочетании с твидовой Трилби и гангстерские фильмы середины тридцатых. Катаку придерживался канонов и называл это порядком. Если ты задолжал Катаку круглую сумму, то у тебя есть десять дней, а потом ты встретишься с ним и его друзьями в одном из доков Ньюхэма о существовании которого не подозревает Скотланд-Ярд.       Этикет и приличия Катаку уважал не меньше. Его гостю всегда находился стул, пусть это был и единственный стул во всем помещение. Чаще всего гость был тщательно привязан к этому стулу, а два друга Катаку стояли за его спиной.       Каин хорошо знал этих парней. В детстве они даже играли с ним в перестрелки. Мальчика забавлял шрам высокого жилистого брюнета, который называл себя Эдди, друзья могли называть его просто Эд. Маленьким Каин мечтал о таком же крутом шраме. С возрастом игры изменились, и Каин не редко занимал место одного из них.       В тринадцать лет Каин впервые услышал, как трещат зубы, если по ним ударить битой. Противнее этого звука был только вой мужчины, сбитого со стула. Кажется, в тот раз Каина вывернуло пережаренным бифштексом, который его мать подавала к ужину.        После он выбежал на прохладный уличный воздух и долго отплевывался от горечи во рту, перегнувшись через парапет. Рвотные массы, слюни и слезы мальчишки смешивалась с черной, смрадной водой и уносились вниз по течению.       Отец не спешил искать мальчика по сумрачным закоулкам полупустого района. А Каин убегал в темноту лабиринтов дворов и перекрестков от смердящего запаха реки и крови, и воя полуживого должника. Под ногами хрустели осколки разбитых бутылок, угрожая распороть подошву тонких кроссовок. Каин не останавливался до тех пор, пока количество исправных фонарей и горящих вывесок не стало равно одному на квартал.       Дыхание сбивалось, а слезы превращали улицу в смазанное пятно цвета грязи и бетона. Истерика накатывала все сильнее. Вспышки пережитого не хуже слез мешали разглядеть улицу. Отец спрашивает, что-то у парня, привязанного к табурету. Эд замахивается битой. Парень падает, а из его рта фонтаном хлещет кровь. Капли при падении разлетаются на несколько метров от эпицентра. Каин чувствует на лице что-то теплое, а затем видит красные точки на белой футболке. К горлу вновь подступает тошнота. Каину кажется, что он больше никогда не сможет надеть белую футболку. Каину больше не нравится белый цвет, на нем слишком хорошо видно кровь.       Оглядевшись по сторонам, Каин замечает едва различимый в темноте переулок, теснящийся между двумя домами, стены которых выглядят как лицо подростка, неудачно переболевшего оспой. Облупившаяся штукатурка оголяла неровную кирпичную кладку, но это место все равно казалось уютней, чем отцовский док.       Парнишка тенью проскользнул в переулок, опасаясь встретить там наркоманов, убитых дозой, или перепивших завсегдатаев ближайших баров. Но на его счастье ни тех, ни других в проеме между домами под сводчатой аркой не оказалось. Зато там была металлическая лестница. Ее состояние было сложно определить в темноте, но Каин догадывался, что это была одна и тех пожарных лестниц, которыми не пользовались уже давно и соответственно не тратили времени и сил на ее уход.       Под весом подростка ржавый метал заскулил протяжным скрежетом. Каин сделал усилие и подтянулся на нижнюю площадку. Все же отец следил за его физическим воспитанием и в свои тринадцать мальчик обладал хорошими спортивными навыками. Лестница пела скрипами и в конце концов вывела Каина к площадке на крыше.       Над головой распахивалось розоватое небо, какое всегда бывает над заполненными неоном и прожекторами городами. Звезды казались блеклыми, далекими и редкими. В белой дымке облаков они походили на вкрапления, как капли крови на белой футболке. Но Каин все равно думал, что это красиво.       Отдышавшись, мальчик втянул в себя воздух со звуком хронического насморка. Каин чувствовал себя квашней, а ночной город пах выхлопными газами, асфальтом и все еще кровью.       Мальчик сделал пару шагов по подгнивающей кровле и уселся, прислонившись спиной к воздуховоду системы вентиляции дома. Разгоряченное быстрым бегом тело не чувствовало ночного холода, но Каин все же подобрал коленки ближе к себе, обнимая их двумя руками и удобно устраивая на них подбородок.       Сейчас он уже не мог толком объяснить зачем убежал, ведь ему так или иначе придется вернуться, только теперь за этим последует наказание. То, что отец накажет его за эту выходку сомневаться не приходилось, вопрос оставался в тяжести этого наказания. Одной затрещиной Катаку точно не обойдется, но займет ли его сын место того несчастного парня на табурете в речном доке? Каина пробил озноб. Проверять догадку на себе не хотелось. Впрочем, юный Хилл находился как раз в том возрасте, когда нет понимания того, чего хочешь, но вот того чего не хочешь знаешь точно.       Каин не хотел оставаться на дополнительные занятия у миссис Бишоп, завтракать здоровой пищей и возвращаться в доки. Последнее он не хотел особенно сильно, но выбор у него был не велик. Отец уже давно говорил ему, что с возрастом все его дела по праву перейдут в руки сына и Каин должен быть к этому готов. Но Каин сомневался, что к этому вообще можно быть готовым.       Каин не боялся жестокости, он стрелял из рогатки по воробьям, жестоко дрался с обидчиками и смотрел кровавые триллеры со сценами расчленения, но одно дело видеть это на экране, другое — принимать участие. Одно дело, когда в тебе кипит ярость, другое, когда это всего лишь бизнес. Катаку не редко повторял эту фразу, подражая своим любимым киногероям и Каин ненавидел это предложение. Все же с экрана оно звучало гораздо круче. Вообще, мальчик давно для себя отметил, что с экрана все звучит гораздо круче и люди там выглядят гораздо лучше, чем есть на самом деле.       Конечно, Каин был в том возрасте, когда нет понимания того, чего ты действительно хочешь, но одного он хотел наверняка. Каин хотел попасть в заэкранье, чтобы сказать: «Ничего личного, бизнес, только бизнес» и не блевать затем в Темзу остатками своего ужина.       Тело прошил озноб, теперь уже от холода, а небо совсем потеряло очарование, хотя и оставалось таким же, как и десять минут назад. Отца не стоило ждать до самого утра, а вот мама уже точно начала волноваться. Скорее всего мать с сестрой ждали его возвращения, молча ворочаясь в кроватях в разных комнатах затихшего дома. Эта их особенность вызывала у Каина оторопь, но он знал, что без них не смог бы уснуть точно также. Спустившись по скрипучей лестнице, подросток побрел к докам, сомневаясь, что дорогу назад найти будет просто. Эд уже должен был ждать его у машины, раскуривая третью подряд.

***

      Сецука бежала, поскальзываясь на обледенелых лужах и выдыхая изо рта пушистые клубы пара. Город еще спал, а Сецука не спала всю ночь. Каина снова не было дома, и она прождала его до пяти, а потом сорвалась в утреннюю мглу города.       Ей недавно исполнилось четырнадцать, но она не переживала, что дома заметят ее отсутствие. Миссис Хилл было откровенно плевать на то, где она находится и чем занимается. А отец ушел вчера поздно вечером, прихватив с собой Каина. И это пугало Сецу больше всего.       Когда Каин уходил с отцом, то всегда возвращался со счёсанными кулаками в лучшем случае, в худшем мог не вернуться вовсе. Сецу знала, что на черной куртке брата бурые пятна не от томатного сока, а ссадины на скулах не от случайных падений. Сецу боялась вновь увидеть его изувеченное лицо и тело, как в ту ночь, когда папин подручный привез его к дому с заплывшим лицом, разбитой губой и парой сломанных пальцев. Тогда Сецу в последний раз видела на братике белую футболку, а после светлая одежда исчезла вовсе.       Признаться честно, она сама стала одеваться во все черное, или максимально темное в попытке подражать Каину. Ей нравится, как он улыбается и называет ее «готической куклой», ей нравится, когда он называет ее «Офелией». Но ей не нравится, когда он не приходит домой ночевать, ей не нравится работа, которую дает ему отец.       Обшарпанные закоулки, запозднившиеся пьянчуги и вульгарный свист проносились мимо, пока девчонка не остановилась у неприметной сводчатой арки. Под этой аркой в переулке между домами даже утром было темно, но Сецу знала, что там ее ждет скрипучая лестница и, если повезет, братик.       Допрыгнуть до перекладины и подтянуться удалось не сразу. Ладони обжег промерзший метал, тонкие кожаные митенки создавали лишь иллюзию прикрытых рук. Обычно Каин подсаживал Сецу, легко подхватывая ее под бедра и поднимая на высоту перекладины. Сейчас девочке приходилось справляться самой. Лестница недовольно заскрипела, жалуясь скрежетом на раннюю гостью. А Сецу, не боясь обледенелых ступенек, торопилась ступить на промёрзшую кровлю.       Рассвет на крыше встретил Сецуку чистым небом, запахом мороза и виски. За первые два отвечал город, за виски Каин. Братик сидел на крыше, прислонившись к излюбленной вентиляции. Сецука проглотила комок мурашек, нервов и тошноты, но Каин не видел — его глаза были прикрыты, или просто заплыли от красно-фиолетовых гематом по всему лицу. — Ты похож на бифштекс, — спокойно проговорила Сецу, подходя ближе.       Каин хрипло рассмеялся и даже попытался приоткрыть глаза. От него несло алкоголем, который он применял, как обеззараживающее наружу и внутрь. Так себе лечение. Сецу могла, не присматриваясь, заметить первые симптомы обморожения. — Сецу, зачем ты… — «тут» мысленно закончила за него сестра, а сама заткнула его разбитый рот чашкой теплого кофе из термоса, что прихватила из дома вместе с остальной аптечкой. — Хотела дать тебе обезболивающее, братик, — ответила Сецу на не поставленный вопрос, — но вижу ты уже. — Черт, да — прохрипел Каин, отхлебывая их кружки. Попытка взять напиток в свои руки, вышла не очень и Сецу продолжила его поить, хотя ее руки тоже дрожали, то ли от холода, то ли от страха, то ли от близости его губ. Каин заметил, всегда замечал и хотел бы промолчать, но беспокоился сильнее. — Ты замерзла, иди домой. — И оставить тебя здесь?! — В голосе сестры звучали колокольчики Рождества и истерики. Каин невольно улыбнулся, думая о том, что боль того стоит. А Сецу вновь полезла в рюкзак, выуживая оттуда бинты, вату и перекись.       Под легкими пальцами сестры, лицо Каина начало больше походить на Каина. А вата все меньше отдавала свежей капиллярной. — Очередная разборка? — Как можно более равнодушно спросила Сецука, накладывая повязки. — Не, — хрипло выдохнул Каин, — отец. — Старый козел, — прошипела Сецу, сплевывая яд, скопившийся на кончике языка. Она знала, что лично ей отец никогда не причинит боль, но каждая рана Каина была по его вине, и каждая рана брата свежевала ее подобно топору заправского мясника.       Каин в ответ только рассмеялся, вызвав этим приступ надрывного кашля. Ему нравилось, что Сецу любит его сильнее, в какой-то степени это была месть. А девчонка тем временем уже взялась за его побитые руки. — Я сам виноват, — все же решил пояснить Каин, — знаю же, как старик реагирует на то, что я отказываюсь от семейного дела. — Тебе не нравится, так зачем врать? — Сецу завязала очередной узелок на повязке и перешла к следующей. — Чтобы рожа целее была, — пояснил брат, поморщившись меняя положение руки, чтобы Сецуке было удобней делать перевязку, — да и не то, чтобы не нравилось. Вроде у меня получается. — Но ты же не хочешь. — Не хочу, — согласился Каин, — а есть выбор?       Сецука закончила перевязку и присела рядом, облокотившись спиной на плечо брата, надеясь, что не причинит ему слишком много боли, своим желанием погреться в его тепле. Каин опустил свою руку ей на живот, притягивая ближе. Даже, если бы боль была невыносимой, он бы не отказался от ее тепла. — Если знаешь, чего хочешь, то делай, — вполне серьезно сказала Сецу, даже не подозревая как по-детски это звучит. Каин улыбнулся ее наивности в светлую макушку, даже не подозревая, как по-взрослому она рассуждает. — Это глупо, — прошептал Каин, поддаваясь сладкой дремоте, которую дарило тепло сестры рядом и проваливаясь в свои фантазии, где он волен стать кем хочет, где способен быть кем хочет и быть с тем, кого хочет. Проваливаясь в свое заэкранье, где ему были бы подвластны любые роли, любые личности, любая жизнь, какую только может предложить сценарий, какую он только способен сыграть. — Глупый, глупый братик, — передразнила его Сецука, ощущая, как мурашки вереницей скатываются по позвоночнику от самой макушки, где дыхание Каина шевелит ее волосы. Если бы не морозный январский воздух, она бы подумала, что это одно из тех запретных удовольствий, которыми так дорожат взрослые. И неважно, что она просто пока не понимала, что так и есть.       Мысли Сецу уходили в подсознание, где она лихорадочно искала выход. Где она понимала, что не хочет больше видеть братика полупьяным и избитым на крыше старого дома, где альтернативой этому было их расставание. Ведь, Каин мог бы сбежать, спрятаться, скрыться от гнета Катаку, где смог бы забыть свое прошлое и начать заново. Вот только и для нее в этой новой жизни брата места не было. От этих мыслей становилось холоднее. А дыхание Каина за спиной звучало все спокойнее. Сецу вслепую искала решение и, кажется, нашла его, только вот братику оно не понравится. — Каин, — осторожно позвала Сецу, боясь ненароком нарушить его зябкий покой. В ответ братик только промычал, что-то невразумительное все туда же в ее макушку, — Как ты вообще забрался сюда, да еще и с бутылкой виски? — Не знаю, — неохотно разлепляя сухие губы и ноющие веки, отозвался Каин, — алкоголь и адреналин, но не ручаюсь, что повторю. — Уверена, выглядело это великолепно, — чуть посмеиваясь ответила Сецука, не без досады, выбираясь из объятий брата, но все же рассвет неминуемо разрывал оковы ночного города, а на теле Каина было еще много ссадин, которые нужно хорошо обработать в домашних условиях.       Сецу знала, что он будет сопротивляться, но также знала и то, что кроме нее никому другому этого не доверит. Матери он уже давно не показывает своих ран, зная, что от их вида на ее голове появляется больше седых волос, а отцу известно о них лучше, чем самому Каину. Сестренка была единственной кому он доверял свою боль, кому позволял лечить себя и свою душу. И Сецу любила это, почти также сильно, как любила каждый шрам на теле своего брата.

***

      Коротко постучав, Сецу открыла дверь в кабинет отца, не дожидаясь приглашения. Отец простит ей такую вольность, а даже, если не простит, то это было уже не важно. Она пришла не просить его милости, не искать его снисхождения, она пришла требовать. Требовать того, чего по мнению Сецуки, она заслуживает, как и любая другая дочь. Она пришла требовать любви своего отца. — Сецука, — отреагировал Катаку на вторжение. В его голосе не звучало раздражения, или недовольства. Он с нежностью смотрел на свою любимую и дорогую дочь. Сецука — отрада его сердца, ей одной было дозволено ощущать на себе мягкость характера железного Хилла, — рад тебя видеть. Обычно ты ко мне заходишь, что-то случилось?       Сецука набрала в грудь побольше воздуха, намереваясь выпалить все в одном предложении. Но что-то на задворках сознания, подсказывало ей, что в голове ее требование звучит лучше, чем она сможет озвучить его вслух.       Секунды складывались в минуты, а Сецу продолжала перебирать слова, в попытке сложить их в осмысленное предложение. Неловкость нарастала в комнате снежным комом и грозила обрушиться лавиной недопонимания в любую секунду. — Кстати, Сецука, — решился все же начать разговор Катаку, боясь нарушить хрупкое равновесие его холодных отношений с любимой дочерью, — твой внешний вид. Ты не считаешь, что это слишком вызывающе? Думаю, девочке в твоем возрасте не очень подходят подобного рода вещи…       Слова, призванные растопить лед неловкости послужили толчком к подростковой ярости и на секунду Сецу даже испытала благодарность к отцу, за то, что разбудил в ней гнев, которого так не хватало, чтобы начать. — А ты не считаешь, что навязываешь свое мнение, папа? — Резко прервала отца девочка. — Что прости? — Голос мужчины дрогнул, он узнал в интонациях дочери свои собственные презрительные нотки, которыми так часто пользовался на важных встречах и никогда в ее присутствии. — Ты скажешь мне как одеваться, где учиться, кем стать и за кого выйти замуж. Я верно все назвала? — Сецука, — мысли Катаку бешено искали причину такого поведения дочери, но кроме подросткового бунтарства, мужчина не видел ничего более-менее вразумительного, — с чего такие мысли? Мне кажется, что я дал тебе и так достаточно свободы и, конечно же я не стану навязывать тебе своего мнения. Но ты должна знать, что все мои решения только тебе во благо. — Избить Каина тоже во благо? — Почти выкрикнула вопрос Сецука. Ее волосы разметались, а лицо покраснело от гнева и, возможно, смущения, но девочка уже давно решила, что пойдет до конца, — Или к нему у тебя особое отношение?!       Почему-то в эту минуту, Катаку показалось, что он видит призрака. Сецука была так похожа на мать, что в груди мужчины болезненно замерло сердце. Он бы и хотел возразить, он бы и хотел поставить зазнавшуюся девчонку на место, но не мог. Она говорила правду. К Каину у него было особенное отношение. Каин был сыном, который до одури напоминал Катаку его самого. Жестокого, заносчивого, надменного и самовлюбленного. Совершающего глупые ошибки, вредящего себе и окружающим, а заодно, попутно уничтожающего все ценное и дорогое. Катаку не любил Каина, также сильно, как самого себя, даже не задумываясь над тем, что ошибается, даже не задумываясь над тем, что сам превратил Каина в себя.       Дочь — это другое. Дочь от любимой женщины тем более. Сецука была сосредоточением его нежности, его заботы и любви. Если Катаку Хилл и дышал ради чего-то на этой Земле, так это ради дочери. Сама мысль быть ей ненавистным отдавалась в глубине его загрубевшей души ноющей болью. — Милая, ты еще мала, чтобы… –Нет, папа, я достаточно взрослая, чтобы понимать, что происходит. Неужели ты не понимаешь, что Каин не может так жить? Неужели ты не видишь, что он страдает?! — На глазах девочки навернулись слезы, а между бровей Катаку пролегла глубокая складка. Катаку думал о том, что очень зол. Его переполняла ярость на Каина и на себя за эти слезы в глазах Сецуки. — Каин делает, то, что должен, — жестко ответил мужчина. — Нет, он делает то, что ты хочешь! — Он это делает ради блага нашей семьи и должен уважать, и гордиться этим, а не ныть о своей несчастной судьбе младшей сестре! — Значит вот как? — Именно так.       Девочка стерла тыльной стороной ладони непрошенные слезы с щеки и вместе с тем задела большую часть макияжа. Черная тушь грязными кляксами расползлась по лицу, едва ли Сецу выглядела сейчас лучше избитого брата. — Тогда я не останусь в этом доме больше ни на минуту. — Ты мне угрожаешь? — Скептически произнес отец. — Я убегу, и ты со своими ищейками не сможешь меня найти. — Следи за своим языком, Сецука, — тон мужчины становился все более угрожающим. — Я клянусь, что если ты не отпустишь Каина, то сбегу и сделаю все, чтобы опозорить фамилию Хилл.       Катаку сжал кулаки. Девчонка определенно знала, где надавить на отца побольнее. — Иди в свою комнату, сейчас у меня нет желания продолжать этот разговор! — Я стану проституткой и сдохну от передоза! — Сецука продолжала выкрикивать угрозы, которые все меньше походили на связную речь, а ее вид все больше напоминал разбушевавшегося ребенка, — думаю, твои конкуренты будут рады об этом узнать! — Сецука, — голос мужчины звучал гораздо опаснее, чем любая угроза Сецуки, но девочка не собиралась останавливаться. — Не смей даже пальцем коснуться братика, или я клянусь, я так и сделаю! — Сецу…– по кабинету разнесся оглушительный грохот, девочка выбежала из кабинета, закрывая дверь так, словно желая ее вынести, — …ка.       Последний слог повис в тишине, которая звучала куда более оглушительней, чем грохот дверей.

***

      Парня шатало из стороны в сторону, а голова казалось тяжелее на несколько фунтов привычной нормы. И Каин не знал, что тому виной — свежие раны, или бутылка скотча, распитая на пару с Дэни. Время уже было далеко за полночь, а то и за два. Каин не смотрел на часы, кажется, он проснулся к девяти вечера.       Горящие окна дома двоились в пьяном сознании Хилла, но что-то трезвое и рациональное подсказывало ему, что дома не все в порядке. Не могут в такой час гореть все окна.       Долго подбирая ключ к замочной скважине, бесцеремонно норовившей ускользнуть от попыток Каина отпереть дверь, парень думал, что машине Эда не место на их дворовой лужайке в будний день, посреди ночи.       Прихожая встретила Каина шумными разговорами откуда-то с кухни. Вникнуть в суть Каину не позволяла головная боль, но чужие голоса пару раз произнесли имя Сецуки и сердце парня тревожно пропустило удар.       Парень шаг за шагом подходил ближе, умоляя сердце стучать по тише, чтобы можно было разобрать слова, но выходило все также сумбурно. Каин слышал причитания матери, а потом резкую просьбу отца заткнуться. Каин слышал, что Эд собирается куда-то ехать и что-то искать, а потом звонок на личный телефон Катаку. Стоило, не таясь, зайти в кухню, но почему-то Каину было страшно. Эд на полном вывернул из дверного проема и чуть не сбил парня с ног. — О, ты пришел, — как обычно доброжелательно обратился Эд, что совсем не вязалось с его внешностью и поступками, — как раз вовремя. Иди, мистер Хилл хочет перекинуться парой ласковых.       Каин промолчал и сделал шаг в направление кухни, хотя все его существо просило пойти обратно. Отец мерил шагами комнату, а мать сидела на барном стуле и потирала пальцами переносицу. Она всегда так делала, когда ее что-то раздражало. Сейчас эти действия были особенно интенсивны. Женщина заметила сына первой: — Сынок, слава богу, ты здесь! — Воскликнула Хокори с чувством полного облегчения, — как я рада, что ты не ввязался в неприятности с этой дрянной девчонкой.       Катаку обернулся на слова жены и мгновенно прервал разговор. — Хокори, я прошу тебя: закрой рот, — гневно произнес мужчина, а затем схватил за грудки и так едва улавливающего равновесие Каина, — где она?! Каин знал, что играть в молчанку с отцом бесполезно, но действительно не представлял, что мог бы ответить. Парень абсолютно не понимал, о чем речь, а догадки пугали его еще сильнее. — Я спрашиваю, где она?! — С нажимом повторил Катаку, — где Сецука?!       Катаку держал Каина крепко, и парень даже был ему благодарен, иначе бы он точно свалился бесформенной грудой на полу. Звонки, разговоры, свет и машина Эда сложились в омерзительную действительность: Сецу нет дома и никто не знает, где она.       Опьянение прошло до обидного быстро. Убитая ночь на бутылку скотча обнулилась за считаные секунды. Каина прошиб озноб, Каину было больно и лучше бы это были раны. — Что произошло? — еле выдавил из пересохшего горла парень, надеясь не услышать в ответ рассказ о похищении, надеясь, что отец говорил со своими шестерками, а не с полицией, надеясь, что Сецу еще улыбнется своей игривой улыбкой на его дурацкую шутку. — Это ты у меня спрашиваешь? — Катаку был на грани настоящей паники, возможно, даже Хокори таким его видела впервые, — твою безмозглую башку эта девчонка защищала сегодня у меня в кабинете! За тебя просила, щенок. И ты мне хочешь сказать, что не знаешь где она?!       Каин резким движением сорвал с лацканов куртки ладони отца и впервые сделал то, чего раньше не позволялось никому из ныне живущих — он оттолкнул отца в сторону. Катаку был очень близок к правде, когда сравнивал себя и сына. Они были очень похожи, но Каин был моложе и сейчас гораздо злее. А еще Каин знал Сецуку лучше и догадывался, что под обвинениями отца кроется его собственное чувство вины, прощать которое, Каин не собирался. — Что ты ей сказал? — Спокойно спросил парень, словно не он только, что отпихнул в сторону одного из самых опасных людей города.       Ярость на лице Катаку вытеснила мука и боль. В этот момент мужчина выглядел очень старым, гораздо более старым, чем есть на самом деле. — Я отпущу тебя, — тихо проговорил Катаку, — отпущу. Только прошу — найди мою дочь, найди Сецуку и приведи домой живой и здоровой, — Каин сделал усилие, чтобы услышать слова отца, словно понимая это, мужчина заговорил громче, — верни ее домой и катись куда хочешь!       Впервые в жизни Каин почувствовал к отцу жалость. Ни восхищение, ни раболепство, ни даже ненависть. Перед молодым парнем стоял старик, близкий к тому, чтобы потерять самое дорогое, что есть у него в жизни. И Каину было жалко его, как нищих бродяг жалеют прохожие, как падших женщин жалеют клиенты, жалко с брезгливым презрением. — Катаку? — Тихо позвала Хокори, для которой муж впервые предстал в таком виде. Женщине было страшно и совсем не хотелось отпускать в промозглую ночь сына, но ей бы не хватило сил остановить кого-то из них. Она очень хорошо знала мужчину, которого когда-то любила и мужчину, которого будет любить всегда, и они были похожи, как две капли этой паршиво грязной крови Хиллов.       Второй раз за сутки по дому раздался оглушительный хлопок двери. Каин не собирался делать одолжение отцу. Он найдет Сецу ради себя самого.       Каин владел преимуществом перед всеми шестерками Катаку и даже перед Эдом. Пусть у него не было машины, а свои две гудели, словно по ним проехался дюжий паровоз, Каин просто знал куда идти, и он дойдет, чего бы это ему не стоило.       Каин тешил себя мыслью, что знает, где искать сестру, просто потому что она пряталась не от него. Она бы хотела, чтобы ее нашел он, она любила эту игру с самого детства. — Раз, два, три, четыре, пять, — вслух начал считать Каин. Их игра всегда начиналась с того, что Сецу забирала у брата, что-то ценное и, смеясь, убегала, а Каин начинал отсчет. Сейчас эта неугомонная девчонка забрала у Каина его самое большое сокровище — себя саму, и братик уже начал медленно идти по коридорам улиц, чтобы найти и вернуть ее себе, — шесть, семь, восемь, девять, десять.       Почему-то Каину хотелось смеяться. Он вспомнил, что действительно любил эти игры в детстве, он вспомнил, что любил ее тогда также сильно. — Раз, два, три, четыре, — продолжал отсчет парень, распугивая на своем пути припозднившихся одиночек, — пять, шесть.       Кварталы смели друг друга, речной ветер принес запах гниющих водорослей. Сецуке никогда не нравился этот запах, а вот Каин считал его родным. Горящих фонарей на один квартал не больше одного, а под ногами все тот же хруст разбитых бутылок. — Три, четыре, пять, — Каин останавливается у сводчатой арки, которая скрывает в полумраке скрипучую лестницу, — я иду искать.       Крыша, как утром промозглая, а небо чистое. На его излюбленном месте, прислонившись к вентиляции, сидит хрупкая фигурка девушки. Ее плечи содрогаются от немого плача, а лицо скрыто где-то в коленках и клубочках выдыхаемого пара. Каин почувствовал облегчение.       Сецу дрожит всем телом, на улице она провела уже много часов. Каин снимает свою тяжелую куртку и молча накидывает на плечи сестры. Сецу всем телом льнет к брату, а он крепко сжимает ее правой рукой, а левой гладит волосы. Холода не чувствуется вовсе. Сецука молчит, а Каин ни о чем ее не спрашивает и только так всхлипы становятся тише. — Про… — Всхлип прервал Сецу на полуслове, — прости.       Вместо ответа Каин лишь крепче прижал к себе девушку. Ему не хотелось спрашивать ее о причинах, он и так все понимал. Каин и хотел бы сказать, что злится на сестру за выходку, но не мог, он был просто счастлив, что она в порядке. — Ты нашел меня, братик, — чуть успокоившись заметила Сецу и в ее голосе звучала благодарность. — А как иначе, Сецу? Как иначе? — Холодный воздух заставлял стучать зубами, а кожу покрываться мурашками. До рассвета оставался еще час, но Каин хотел встретить его дома. — Он злится? — Со страхом спросила девушка.       Пояснений не требовалось. За часы, проведенные в одиночестве на морозе, Сецу уже успела понять насколько ее поступок был глуп и какие мог иметь последствия, но она все равно не жалела о нем и никогда не будет. — Все в порядке, пойдем домой.       Сецу, опираясь о руку брата, поднялась на ноги. Его большая черная куртка укутывала ее почти целиком. Каин улыбнулся тому, какая она миниатюрная и милая со своими заплаканными глазами и растекшейся тушью. Сегодня эта маленькая девочка перевернула его жизнь и, кажется, к лучшему. Куртка — песчинка из того, что хотел бы ей отдать Каин.