Преда/тельство/нность

Хокори наслаждалась бессонницей, как люди наслаждаются беседой со старым другом. Хокори смотрела в окно и видела, как меняются цвета улиц. Хокори ждала первых лучей в преломление стекла, чтобы мельком увидеть свое отражение и плотно зашторить. Она не любила зеркала, в них она видела годы, а в окне отражалась дорога вдоль линии губ и слепящие фонари в зрачках. В окне Хокори становилась частью пейзажа, в зеркале — плохой репродукцией. Хокори страдала хронической депрессией и еще парочкой других психиатрических, которые нашла на страницах женского глянца. В реальности она истосковалась по вниманию, поэтически называя это нехваткой любви. Красивый дом давно стал для нее тюремными казематами, а она чувствовала себя призраком, блуждающим по подвалам Бастилии. В предрассветный час Хокори выходила из комнаты и мерила шагами коридоры дома. Она могла с закрытыми глазами пройти каждый метр, лишь подушечками пальцев определяя местоположение. Дверь в кабинет Катаку была шершавой и немного выщербленной, Хокори легко могла занозить себе палец, в точности, как об ее владельца. Хокори не любила эту дверь, но каждую ночь возвращалась, чтобы провести ладонью по рассохшемуся дереву. Хокори знала, что ее здесь никто не ждал, но также знала, что никто и не выгонит. –Катаку, — тихо позвала Хокори, хотя понимала, что за дверью никого, — я ненавижу тебя, — традиционный ритуал перед сном для поддержания гармонии в семье. Если бы Хокори не проделывала это каждую ночь, то давно бы выцарапала мужу глаза. Каждый день Хокори была идеальной женой главы мафиозного клана. Красивой, властной, холодной. Каждую ночь Хокори была одинокой женщиной, отстукивающей подушечками пальцев три четверти по запертой двери кабинета мужа. Внутрь она зайти не решалась, но знала, что там фото той женщины. Молодой, красивой, улыбающейся. Она победила Хокори даже в этом, оставшись в памяти Катаку нежной и горячо любимой. Сецука выглядела ее маленькой копией, возможно, поэтому Катаку так ее опекал, возможно, поэтому Хокори так ее ненавидела. Иногда Хокори представляла, что убивает их всех. Она подмешивала им яд, стреляла в головы, или запирала в горящей комнате, а затем долго смеялась, наблюдая за исчезающими в пламени силуэтами. Но в реальности она была слишком труслива. Убить девчонку было бы просто, но Катаку истязал бы жену до конца дней, который, впрочем, наступил бы достаточно быстро. А еще мог бы пострадать Каин. Убить Катаку было бы достаточно глупо. Он обеспечивал ей достойную старость и позволял сохранять положение. По правде Хокори надеялась, что в очередное утро к дому подъедет черная машина и Эдди грустно попросит ее быть сильной, сурово нахмуривая густые брови, отчего шрам на его лице станет гораздо отчетливей. Хокори улыбнулась своим мыслям. Сегодня Катаку опять не ночевал дома. Последнее время его бизнес не ладился и шальные фантазии миссис Хилл, как никогда, были близки к реальности. Впрочем, Хокори не питала лишних иллюзий, она слишком хорошо знала своего мужа, мастерски умеющего делать две вещи — отнимать и цепляться за жизнь. Безымянный, средний, указательный по трещинкам и слегка облупившейся краске. Убить ту женщину было бы невозможно. Прошло уже семнадцать лет, как она отняла у Хокори эту маленькую мечту. Половицы скрипели под ногами и Хокори про себя отсчитывала ритм вальса. Хокори оставалась актрисой, просто сменила зрительный зал. Вселенная могла расширяться сколько угодно, но Хокори оставалась ее центром. Дальше по коридору комната Сецуки. Хокори завела руку, до этого гладившую стены, за спину, словно боясь испачкаться о дверной проем, за которым жила падчерица. Последней на этаже была спальня Каина. Хокори ускорила шаг, отчаянно желая хотя бы мельком взглянуть на спящего сына. Дверь бесшумно открылась. В узенькую щель Хокори могла увидеть постель, не заправленную и пустую. Простыни скомканной грудой лежали у изголовья, но в исступлении открыть рот и до боли впиться ладонью в холодный металл дверной ручки, заставило не это. Утренний свет мягко очерчивал фигуру Сецуки на подоконнике. Обнаженная девушка выгибалась всем телом и запрокидывала голову. Пряди длинных волос соскальзывали с ее плеч, слегка прикрывая грудь. Ее ноги гладили спину Каина. Хокори не могла заставить себя пошевелиться. Сознание кричало о невозможности происходящего, глаза упрямо утверждали обратное. Каин стоял на коленях. Его руки обнимали обнаженные бедра сестры, а губы ласкали ее между ног. Хокори видела напряженную спину сына, видела, как он вздрагивает каждый раз, когда Сецука касается его пяткой и эта дрожь передается девушке. Хокори тоже чувствовала дрожь, а еще много гнева, но хуже всего было то, что главным чувством, охватившим ее — был страх. Снизу послышался звук открывающейся входной. Хокори резко закрыла дверь, почти не отдавая себе отчет. Руки продолжали дрожать. — Катаку, — почти беззвучно, пересохшими губами, — нет… Не позволю, — на лестнице раздались шаги, — он не должен узнать.

***

      Говорят, существует напряжение, которое можно резать ножом, это не поддалось бы бензопиле. Завтрак в доме Хиллов походил на судебный процесс инквизиторов, где каждый был грешником, ведьмой и викарием в одном лице.       Хокори не пыталась скрыть последствий бессонной ночи в своем внешнем виде, Катаку не пытался делать вид, что его это волнует. Хокори отвечала Катаку взаимностью, Хокори волновал только Каин. — Ты не собираешься уезжать? — Катаку обращался к Каину. Катаку был слишком честным за пределами работы, Хокори молила, чтобы наоборот. — Задержусь на пару дней, — Сецука выронила вилку, Хокори пробила дрожь и дело не в каплях соуса на белоснежной скатерти, — а что?       Катаку смотрел в тарелку, Катаку не видел нервных движений дочери, растирающей багровые пятна бумажной салфеткой. Хокори не видела этого тоже, Хокори видела руку Каина на запястье сестры, Хокори видела нежные движения большого пальца по ладьевидной кости. Хокори мечтала ее сломать. — Мне осточертело твое безделье, — продолжает Катаку, не отрываясь от завтрака, — если собираешься продолжать в том же духе, то лучше уезжай, — Катаку проглатывает очередной кусок, его губы испачканы красным соусом и здесь он похож на кровь больше, чем на скатерти, — если же осталась хоть капля гордости, то поможешь мне с делами.       Сецука замерла, продолжая сжимать салфетку, пальцы брата отпустили ее запястье, но ощущение, что наручники защелкнулись появилось только сейчас. — Что? — Голос Каина сочился ядом и чуточку самодовольством, — дела настолько плохи? — Щенок, — прошипел Катаку и красные брызги соуса вылетели из его рта, — не смей мне тут… — Отец! — Сецука забыла о пятнах, яростно взирая на Катаку, — ты обещал мне! — Не вмешивайся, Сецука! — Голос Катаку звучал не менее яростно. — Какого хрена ты на нее орешь? — Забыл с кем говоришь, паршивец? — Отец, пожалуйста!       Катаку приподнялся со своего места в порыве гнева, Каин, похоже, тоже. На глазах Сецуки проступали слезы злобы и обиды. Хокори оставалась холодной. Она сжимала в руках столовые приборы и смотрела вперед. В паутине образов ее сознания билась отчаянная мысль: «он не должен узнать». На скатерть капали красные капли и это был не соус. — Мама! — Голос Каина привел ее в сознание. Ладонь сильно жгло. По столовому серебру медленно стекала струйка крови. Хокори отбросила нож. — Кажется я неудачно взялась, — неуверенно оправдывалась Хокори, две пары глаз смотрели на нее одинаково недоверчиво и только одна обеспокоенно. — Нужно обработать рану, — голос Каина звучал твердо, Хокори не смела противиться.       Пальцы Каина были теплыми и слегка шероховатыми. Хокори старалась запомнить каждое прикосновение. Хокори помнила какими они были раньше — нежными, трепетными, любящими и родными. Крошечные ладошки с маленькими пальчиками обнимали ее за шею, хватались за подол юбки, теребили волосы. Пальцы Каина были теплыми и чужими.       Хокори смотрела как бинт пропитывается кровью, Хокори думала, что нужно было порезаться сильнее. — Почему ты так неосторожна? — Причитал Каин, его движения были быстрыми и умелыми. Он давно научился перевязывать раны, хотя чаще доверял Сецуке, — неважно выглядишь. Уверена, что все в порядке?       Каин смотрел в глаза матери, не отрываясь от ее рук. Хокори хотела бы сказать «да», но чувствовала шершавые пальцы и вспоминала как они сжимали бедра сводной сестры. — Ты должен уехать.       Каин улыбнулся уголками губ и продолжил перевязку. — Дело в отце? — Первый узел получился неровным, — Продолжаешь его защищать? — Второй слишком крепким. — Ты и эта девка, — руки Каина застыли. Он поднял глаза, Хокори не увидела в них ничего, — сегодня утром я видела вас.       Каин молчал. Даже в лице не изменился, только пальцы продолжили завязывать все более неровные узлы. — Презираешь меня?       Хокори вздрогнула от неожиданности и почувствовала, что сын убирает пальцы. Хокори стало больно. Узлы были слишком тугими, но не на руке, а где-то в сердце. Ее ладонь успела перехватить Каина. — Нет, — встревоженно, громче, чем требовалось, — конечно же нет! — Хокори держала руку болезненно впиваясь ногтями, — это все она — эта мелкая дрянь! Я знаю. Ты бы не стал. Она во всем виновата.       Хокори замолчала, Каин выдернул руку. — Не смей о ней так говорить. — Каин! — встревоженно, тише, чем хотелось бы. — Она спасла меня! — Каин поднялся с колен и теперь возвышался над матерью бросая тень на нее и ее сердце, — Я бы сгнил без нее, понимаешь? — Каин, — встревоженно, как только могла. — А ты? — В голосе пренебрежение и, возможно, боль? — Что ты сделала, когда мне ломали ребра и заставляли избивать людей? Только держалась за это старого козла и его деньги. Думаешь они мне были нужны?! — Каин, — уже не встревоженно, только отчаянно и сквозь слезы. — Не смей просить меня оставить ее, — рука Хокори потянулась к сыну, он отступил на шаг, — я лучше сдохну, чем буду жить без Сецу — Слезы катились по щекам, Хокори сползла на колени и прижалась к руке. Каин чувствовал каждый всхлип своей кожей, — хотя, это одно и тоже. — Каин, — Хокори всхлипывала и продолжала держать Каина за руку. Он был отчаянно далеко, хотя его глаза находились в паре футов над ней, — пожалуйста, — слезы катились уже по ладоням и ее и Каина, — он же убьет тебя.       Ладонь напряглась и сжалась. Каин высвободи руку. — Плевать.       Дверь захлопнулась. Хокори стояла на коленях, ощущая воздух в том месте, где секунду назад была рука сына. Хокори запустила пальцы в волосы и сжала до боли. В руках останется клок, узел на сердце не выдержал напряжения.       Телефон на столе, записная книжка в тумбочке. От слез имена и цифры расплывались кляксами, но Хокори продолжала искать. Дрожащими пальцами по клавиатуре и вызов. Международный будет дорого, но это не в счет. Главное сыграть, еще раз сыграть счастливую женщину. — Курэсаки-сан? — Голос в трубке звучал озадаченно. Хокори вспомнила про часовые пояса, Хокори чихать на них хотела, — Узнаете меня? Хокори Хи…– секундная пауза, а затем губы проговорили непривычное, — Хокори Уэда.       Девечья фамилия звучала как что-то неправильное, зато голос на той стороне провода и целого мира стал теплее. — Мне нужна ваша помощь, — женщина слегка прикусила губу, прощаться с гордостью оказалось не так сложно, — как продюсера.

***

      Сецука смотрела на персиковое облака и ловила руками кольца дыма. Каин курил свою любимую марку и сожалел, что в Японии таких не будет. Голова сестры лежала на его коленях, спина упиралась в старенький воздуховод, а над головой проплывало закатное небо. — Это же не на долго?       Каин сделал затяжку поглубже, столбик пепла заметно увеличился. — Не знаю, может на пару месяцев.       Сецука проткнула пальчиком очередное кольцо и дым развеялся, распространяя по крыше табачный запах. — Тебе обязательно уезжать?       Голос сестры звучал капризно и Каину это льстило. Он затянулся в последний раз и щелчком отправил окурок в свободное падение. Оранжевый огонек рассыпался искрами и через мгновение исчез за перилами крыши. — Хочешь, чтобы я остался? — Каин рукой убрал непослушные белые пряди, Сецука вздрогнула. — Хочу, — Сецука хотела, чтобы голос звучал твердо, но от прикосновений брата сперло дыхание. — Тогда останусь, — В отличие от сестры, Каин говорил твердо. Его руки шарили во внутренних карманах в поиске зажигалки. Приятная тяжесть на коленях исчезла. — Братик! — Теперь лицо Сецу находилось на одном уровне с Каином, она смотрела прямо в глаза и была недовольна, — но ты же хочешь поехать! Зачем меня слушаешь?       Каин улыбнулся уголками губ и нежно потрепал сестру по щеке. — Ты же хотела, чтобы я был рядом? — Конечно, — Сецука прильнула ближе, — ты и так принадлежишь мне и никуда не денешься. А такую работу могут больше не предложить. — Ты же знаешь, — на ветру зажигалка работа плохо, Каину пришлось отпустить сестру, — пробы мать устроила. Без ее знакомств мне вообще ничего не светило. — Чушь! — Теперь голос Сецу звучал по-настоящему сердито, — может она и познакомила тебя с режиссером, но роль ты получил сам. — Она хочет, чтобы я уехал, — Каин грустно улыбнулся, в горле застрял горький дым, — а ты — чтоб остался.       Сецука взяла лицо брата в ладони и притянула к себе, ее обдало запахом табака. — Мне плевать, что она хочет, пока ты счастлив, — Каин выглядел спокойно, но Сецу могла прочесть тень вины в темных зрачках, — понял, братик? Ты поедешь в Японию и сыграешь того маньяка так, чтобы мне до смерти захотелось стать его жертвой.       Каин выпустил сигарету из рук и себя самого. Он притянул Сецуку ближе, заставляя сесть к себе на колени. Сестра обхватила его талию ногами и поцеловала первой. Сигарета медленно тлела на прогнившей поверхности крыши.

***

      Из-под тонкой щели под дверью кабинета Катаку струился свет. Сецука постучала дважды, но ей не ответили. Девушка с сомнением занесла руку еще раз, но опустить не решилась. Ей не хотелось здесь находиться, но другого способа Сецука не знала. Рука сжала ручку двери. Он все равно будет недоволен, так в чем смысл соблюдать этикет?       Катаку сидел за столом и говорил по телефону. В свете настольной лампы морщины на лбу проступали особенно четко. Собеседник говорил и с каждой фразой лицо Катаку становилось мрачнее, а морщины глубже. Но Сецуку это не тревожило. Лист бумаги в ее руке гораздо важнее. — Сделай так, — ответил Катаку в трубку, — и как можно скорее. — Папа, — тихо произнесла Сецу, привлекая внимание.       Катаку поднял глаза и увидел дочь. Секундное удивление сменилось озабоченностью и строгостью в уставших глазах. –Я просил стучаться прежде, чем входить. –Я стучала, — Сецу сделала шаг. Если отец не выгнал ее сразу, значит ей позволено говорить, — я хочу, чтобы ты это подписал.       Катаку взял бумагу и вгляделся в крошечные буквы. Даже спустя много лет он все еще с трудом воспринимал чужой алфавит. Этот язык отлично подходит для сделок, но никогда не позволял выразить то, что чувствуешь. — Что это? — Катаку понимал текст, но не понимал мотивов Сецуки. — Разрешение на выезд за границу. — Япония? — Голос стал грубее, Катаку начинал злиться, — должен ли я это понимать так, что ты собралась увязаться за своим бесполезным братцем?       Сецу почувствовала жжение в области солнечного сплетения. Было и обидно, и страшно, но позволить себе сорваться она не могла. — Хочу попрактиковать язык. — Вместе с братом? — Грубость сменилась сарказмом, Катаку ходил по тонкому лезвию между гневом и бешенством. — Разве тебе не будет спокойнее, если я поеду с тем, кого знаю? — Сецука балансировала между теми же чувствами, но без страховки. Катаку откинулся на спинку, по кабинету разнесся противный скрип. — Ты не поедешь.       Сецу сжала челюсть и впилась ногтями в ладонь. Обида выигрывала у страха, но второго шанса не будет. — Прошу, — приглушенно, почти сквозь зубы, — я сделаю, что угодно. — А-а, — сарказм Катаку достиг апогея, — так теперь ты просишь. Ультиматумы закончились?       В такие минуты Сецука слишком хорошо понимала, что Каин действительно сын своего отца. Все — от тембра голоса, до выражения лица — напоминало ей брата, от этого слова отца звучали обиднее. — Что ты… — Голова дочери скрылась за столешницей, Сецука встала на колени. — Прошу, отец, — голос, приглушенный ворсом ковра и, кажется, задушенный полувсхлипом, — поставь подпись. Я должна поехать. — Встань. — Пожалуйста, я больше не доставлю проблем, обещаю. — Встань, я сказал. — Отец! — Никакой ярости, только мольба и горькая обида.       Смотреть невыносимо, Катаку отвел взгляд, но стало хуже. Из фоторамки на полке на него смотрела она. Безумно красивая и вечно молодая. Она улыбалась, но, кажется, не ему. Его она должна ненавидеть. Катаку прочистил горло, ком не исчез. — Встань, — еще секунда, чтобы распробовать горечь слова на вкус, — пожалуйста.       Сецука не двигалась. Еще один скрип, а затем ее плеч коснулись руки отца. Он держал ее крепко, но вовсе не грубо и Сецу решилась взглянуть. Обычно холодные глаза Катаку выглядели уставшими и очень похожими на глаза брата. Сецука читала вину, но не тень, а целую бездну и почему-то это было хуже злости. — Я никогда не мог заставить тебя делать что-то, — вздох, глубокий и очень печальный, — в этом ты очень похожа на мать. — Ты подпишешь? — Сецу не хотелось слушать о матери, Сецу привыкла, что ее не существует. — Да, — уже привычнее заговорил Катаку, минутная слабость осталась позади. Он опустил плечи дочери и подошел к столу, — возможно, это даже лучше. Я имею в виду, что там безопасней. И он, — Катаку запнулся, словно имя сына состояло из незнакомых букв, — Каин позаботится о тебе. — Спасибо.       Росчерк ручки и заветная бумага в руках. Оставаться здесь больше не зачем. — Сецука, — Катаку окликнул у самой двери. Девушка замерла, — ты можешь ненавидеть меня чуточку меньше?       Рука застыла на ручке, бумага жгла пальцы. В голове вспыхнули картинки и звук пощечины. Он впервые ударил Каина здесь. Сецука вышла за дверь.