Преда/тельство/нность

      Упругая женская грудь покачивалась в такт движениям Каина. По комнате разносились вульгарные стоны и запах секса. Девушка извивалась и просила еще. Каин протянул руку и крепко сжав в кулак блондинистые волосы, прошипел: – Заткнись.       Девушка всхлипнула. Грубость любовника сильнее заводила ее, но она боялась ему перечить. Следующий стон приглушенно задохнулся в подушке. Каин зажмурился. Не слыша голоса, ему было легче. Сецука выгибалась ему навстречу, жадно ловила каждое его движение, сцеловала капли пота с его ключиц и выдыхала его имя. Только все это происходило в голове Каина, в то время, как в его жизни, постели и объятьях была совершенно другая девушка.       Миниатюрная хрупкая однокурсница с первых дней запала на Каина, ему не составило труда завязать с ней отношения. Хотя выбрал он ее разве что из-за цвета волос, который напоминал ему о сестре.       Каин отдавал себе отчет в том, что подобные фантазии ненормальны, но они преследовали его, заставляя ненавидеть себя и подмечать в каждой встречной девушке черты Сецу. Хотя ее нынешний облик он едва ли мог сейчас описать точно. В последний раз Каин видел ее на летних каникулах в перерыве между семестрами. Когда-то забавная милая девчушка превратилась в привлекательную молодую девушку. Корсеты, чулки, коротенькие юбки, прежде нелепо смотревшиеся на детской фигурке, теперь добавляли ей соблазнительности.       Время, проведенное в доме родителей, превратилось в медленную и сладостную пытку. Каждый день Каин позволял себе смотреть, касаться и желать сестру, каждую ночь в его снах она позволяла ему это. Сама Сецука ничуть не помогала брату бороться с его пороком. Иногда Каину казалось, что она откровенно соблазняет его, выставляя на показ свои стройные ножки, или через чур сильно прижимаясь к нему своим худеньким телом. Все ее действия заставляли брата страдать и желать и ему это нравилось.       Каин прочувствовал на себе значение слова одержимость и готов был кинуться на первую встречную, лишь бы унять бушующее внутри желание. Так он и поступал снова и снова окунаясь в сомнительные связи, которые, впрочем, не приносили ему желанного облегчения.       Спасала учеба, работа и немного книги. С первых дней обучения на театральном факультете, Каин понял, что умеет быть другим человеком. Не притворяться, не делать вид, а именно быть кем-то другим. И этот кто-то нравился ему больше.       Каким бы темным не был его персонаж, он все равно оставался чистым, а вот сам Каин никак не мог оттереть кровь от своих рук и захлебывался ночами в собственном смраде и чужой боли.       Мир, в котором никто не знал Катаку Хилла не стеснялся Каина, но вот Каин стеснялся его, как, впрочем, и своего отца. Единственным, что он бы сохранил из своей прежней жизни оставалась Сецука. Только ее голос в темноте шептал ему о прощении, только ее руки отогревали холодную кожу, только мысли о ней были красивы в его голове. Извращены, грубы, ненормальны, но красивы.       Мысли о сестре заставляли Каина дышать, как бы он этому не противился. Со временем он понял, что его сердце бьется не благодаря Сецу, а для нее. Со временем он больше не хотел прощения всего мира, только ее. Наверное, в этом была причина того, что другие девушки не приносили ему удовольствия. Они могли бы его любить за внешность и талант, могли любить, исключая грязь в его душе, но Сецу любила его целиком, без остатка, с каждым изъяном и гнойным надрывом. Пьяным, гордым, слепым, пропахшим дорогами и чужими постелями - любила, как саму себя. Каин не любил себя вовсе и делил чувства сестры пополам, чтобы жить этим, незаметно попадая в зависимость.       Откинувшись на мятые простыни, Каин шумно дышал, а под закрытыми веками вспыхивали и угасали образы сестры, пока совсем чужой голос не позвал его по имени. –Ты придешь завтра? – В голосе блондинки звучала надежда, плохо скрытая безразличной интонацией. Каин молчал, только поморщился от звуков женского голоса, который казался инородным вирусом в его кровеносных сосудах.       Закуривая первую, Каин натянул белье. Девушка заикнулась о душе, но словив на себе колючий взгляд за дымной завесой, оборвала на полуслове. Каин оделся молча и ушел, хлопнув дверью. В конце концов он родился в этой стране и довел до совершенства способность уходить по-английски.

***

      Рождество имело для Сецуки сакральный смысл. Благодаря своему дню рождения, Сецу чувствовала особую связь с этим праздником. Девушка никогда не верила в доброго волшебника Санту, но каждый год загадывала первой звезде одно и то же желание. Каждый год, Сецука просила у мироздания быть счастливой. Хотя это звучало как просьба о том, чтобы братик был всегда рядом, для Сецуки эти понятия были синонимичны.       В эту Рождественскую ночь Сецу исполнялось семнадцать, и она ждала ее сильнее, чем прежние шестнадцать точно таких же ночей. Сегодня она должна была получить особый подарок, самый желанный из всех возможных. Сецука вряд ли была хорошей девочкой в уходящем году, но и за ее подарок отвечал не толстый бородач в красной дубленке.       Час возле зеркала, тонны перемеренной одежды и недовольство результатом. Сецу добавила розовых прядей в свои волосы и пару сантиметров к каблукам. Сецу надеялась выглядеть старше, но оставаться милой. Она бы могла часами сидеть у зеркала и скрывать, придуманные ей же самой изъяны, пока насмешливый голос брата за спиной не сказал бы, что-то о том, что она и так прелестна, а потом не опустил бы большую, теплую ладонь ей на макушку.       Даже воспоминания вызывали мурашки по всему телу. Сецу не была хорошей девочкой, она понимала, что значит реакция ее тела на воспоминания о брате. В женских журналах писали, что это гормоны, но Сецука не понимала, почему этим ее гормонам нет дела до других парней. Девушке было знакомо внимание молодых людей, но вот парням было не знакомо внимание Сецуки Хилл. Сецука очень любила своего брата и не видела в этом ничего плохого, в конце концов родными они были лишь на половину и на эту же половину они были предназначены друг другу.       Размышления Сецуки всегда приводили Каина в оторопь и с возрастом это не изменилось. Сецука знала, что брат не думает о себе, поэтому думала о нем за двоих. Каин думал, что мысли сестренки делают его счастливым.       Дверь в соседнюю комнату со стуком захлопнулась, сердце Сецуки простучало в ответ. Братик вернулся. Санта болеет склерозом, если так глупо ошибается комнатами при доставке подарков. Каин не мог пройти мимо и не заглянуть к ней, Каин должно быть спятил и Сецу собиралась ему об этом сказать.       Последний взгляд в зеркало, свежий слой помады и дерзкое подмигивание своему отражению, а затем сломя голову, перестукивая каблучками, бежать к двери и дальше по коридору, чтобы задушить неразумного братика в своих объятиях.       Свет в коридоре сумрачный и в нем Сецука видит, как стройный женский силуэт открывает дверь в соседнюю комнату. Миссис Хилл улыбается, а затем исчезает в свете, струящемся из комнаты брата. Сецу тут же прячется у себя и чувствует слезы обиды. Пора бы уже признать, что она ревнует Каина к матери даже больше, чем боится ее. Пора бы признать, что ей не хватит духа зайти к брату, пока там эта женщина дарит ему материнскую любовь и заботу, о которой сама Сецу не имеет ни малейшего представления.       Сецу заперлась в своей комнате и выключила свет. Сецу не спустится вниз до самого ужина, она будет молчать и прислушиваться к звукам из-за стены, она будет обижаться, пока не услышит в общем гомоне голосов до боли знакомый. Она перестанет дышать, пока не почувствует вибрацию от шагов брата за стеной. Она не будет существовать, пока в ее мире опять не появится Каин.       Запах индейки и пудинга на самом деле лучше, чем вкус. Сецука бы предпочла перекусить в уличной забегаловке, чем то, что приготовила миссис Хилл и дело не только в том, что Хокори готовит не вкусно.       Хокори без умолку щебетала об успехах Каина на актерском поприще. Казалось, Катаку это вовсе не интересно, Каину, очевидно, тоже. А Сецука мысленно поправляла каждое ее предложение, где женщина ошибалась в датах, именах и ролях и изливала собственную злобу на плохо прожаренный стейк. – Сецука, – прервал бесконечный поток речи жены Катаку, – как твои успехи в японском? За столом повисло молчание. Первое прямое обращение отца к дочери после ее побега немного шокировало. Сецу не стремилась возвращать общения и отвечать не хотела, но слушать миссис Хилл ей хотелось еще меньше. – Ты изучаешь японский? – Каин обратился к сестре и проклятый стейк встал у нее в горле. Сецу могла годами терпеть презрение Хокори, еще дольше холод своего отца, но молчаливый игнор брата довел ее до исступления за пару часов. Проглотив комок вязкой слюны, обиды, неожиданного счастья и все того же мерзкого стейка, Сецу ответила, надеясь, что дрожь в голосе заметна только ей. –Да, мне нужно было чем-то занять свободное время, – и тут же глоток из бокала с вином, чтобы заглушить барабаны в голове и сердце. Скептически поднятая бровь миссис Хилл и надменный смешок – привычная реакция на поведение Сецуки. – Не знал, – Каин похоже разочарования скрыть не пытался. Стейк тоже не знал в чем он так провинился, также, как и ответа на вопрос «с каких пор у сестренки появились секреты от Каина?», ему оставалось только терпеть рваные удары и делать то, что положено еде на праздничном ужине – быть пережеванным.       Катаку не любил, когда его перебивают, Катаку не любил, когда его вопросы игнорируют. Катаку много чего не любил и семейные ужины в том числе. Отложив столовые приборы, он поднялся из-за стола. – У меня еще много дел, – скупо бросил домашним и вышел из столовой, попутно набирая номер Эда в своем телефоне. Через пару минут хлопнет входная дверь и о присутствии Катаку в доме будет напоминать лишь стойкий запах его дорого парфюма.       Хокори нервно сжала бежевую салфетку на коленях. Прошло много лет с тех пор, как ей впервые пришлось смириться с отстраненностью своего мужа и принять факт их брака как формальности, но боль и обида по-прежнему жили в ее сердце. Эти приступы невроза – одна из множества причин по которым Каин ненавидел своего отца. – Козел, – выплюнул Каин свое мнение, продолжая мучать стейк.       Злой голос сына привел Хокори в чувства. Женщина нежно улыбнулась парню, скрывая слезы в уголках красивых раскосых глаз, окруженных паутинкой морщин. – Не нужно так, Каин, – успокаивающе проговорила Хокори, сама, толком не понимая, почему продолжает защищать мужа и оправдывать его перед чужими и сыном, – У него сейчас действительно сложные времена. С тех пор, как ты перестал участвовать в бизнесе появилась еще одна конкурирующая организация, – Хокори очень старалась избегать определений «банда», «группировка» и «преступность», – кажется они имеют претензии к территории. Как бы не закончилось это жестокой стычкой. –Перестань прикрывать его, – вспылил Каин, – у него было множество возможностей выйти из этого бизнеса, но старик настолько жалок и жаден, что будет барахтаться в этом дерьме до тех пор, пока не потонет в нем, – Каин хотел сказать еще много чего, но мать и сестра были не теми людьми, которым предназначалась эта тирада, – спасибо, я наелся.       Отбросив приборы, Каин вышел из-за стола и громкий хлопок двери наверху оповестил о том, что его беспокоить не стоит. Хокори грустно улыбнулась, все же Каин похож на Катаку гораздо больше, чем ей бы этого хотелось.

***

      Трель дверного звонка вывела дом Хиллов из оцепенения. Вместе с холодным воздухом и непочатой бутылкой спиртного, спрятанной за спиной, в прихожую вошел Дэни. Его лучезарная улыбка не сочеталась с обстановкой также, как туфли для гольфа не сочетаются с коктейльным платьем. Хозяева дома встретили его испорченным ужином и настроением, от которого, впрочем, парень вежливо отказался. – Как ты мог приехать и не набрать меня, засранец?! – Вместо приветствия обратился гость к Каину.       Каин криво ухмыльнулся. Каин подумал, что скучал по другу детства. Каин прислушался к его бесконечному трепу и понял, что ошибся. – Рождество и день рождение твоей сестренки, разве не повод выпить в хорошей компании? – Продолжал натиск Дэни, – без тебя я лишен возможности надраться до невменяемости. Эти хилячки просто не могут дотащить меня до дома! Не просить же твою милую сестренку делать это за них?       Дэни умел раздражать, Дэни не умел держать язык за зубами и думать о последствиях. Каин не пытался его этому научить, но сейчас жалел об этом чуть сильнее, чем о дне знакомства. – Умолкни, Дэни, – Оборвал друга Каин, застегивая молнию на черной кожанке, ожидая, что Дэни поступит также со своим ртом. – Эй, хмурый, ничего не забыл? – Не теряя расположения духа и упуская из внимания полное отсутствие этого расположения у Каина, ответил друг. – Что еще? – Твоя сестренка идет с нами.       Каин подумал, что ослышался, Каин жалел, что это не так. Дэни улыбался во все тридцать два, и Каину казалось, что тридцать два для него слишком много. Перестук каблучков по лестнице подсказывал, что Дэни не шутил. У Каина пересохло горло, но бутылка в руках Дэни выглядела опасно. Быть отстраненным и сдержанным в течении дня – одно, быть пьяным и рядом с сестрой ночью – совсем другое. – С каких пор ты так близок с моей Сец… – Каин проглотил слог, не успев распробовать на языке сладость родного имени, – сестрой? – Ой, только не включай ревнивого братца, окей? – в свойственной глуповато-дерзкой манере ответил Дэни. Может девушки и любили его за это, но Каин за это хотел его убить, – Нельзя вечно прятать от чужих глаз такую прелесть.       Каин вздохнул, Каин представил, как лицо Дэни сминается под его кулаками, Каин вспомнил машинку на радиоуправлении и до крови прикусил язык. Режим ревнивого брата выключал вкус крови на языке, режим одержимого работал на вечном двигателе. – Отец тебе яйца оторвет, – сглатывая соленую слюну, предупредил Каин и мельком заметил тихо подошедшую Сецу. Юбка была слишком короткой, макияж слишком ярким, Сецука вся была слишком, и Каин хотел обнять ее слишком не по-братски. Дверь нараспашку и со стуком о внешнюю стену. Прикроет кто-нибудь другой, а Каину нужен морозный воздух и чуть больше здравого смысла. – Что это с ним? – Как ни в чем ни бывало спросил Дэни. – Наверное злится на отца, – просто ответила Сецу, начиная злиться на Каина и себя, пытаясь найти причины его отстраненности.       Ночи на троих было много, одной бутылки спиртного на стольких же – мало. Разговоры путались и переплетались, языки только первое. Каин затягивался третьей по счету, не сигаретой, а, наверное, пачкой. Горло будет болеть чуть больше, чем голова, чуть меньше, чем сердце. Тошнить будет сильно, не от выпитого, а от мыслей. Но Сецука была хороша и смотреть на нее было сладко. Случайно касаться костяшками пальцев – мучительно сладко, ненавидеть себя за это – просто мучительно.       Дэни был пьян и счастлив. Дэни любил своего друга, как брата. Сецука любила его друга больше, чем брата, но он был слишком пьян, чтобы это заметить, а Сецука слишком хороша, чтобы себя сдерживать.       На дне стакана остались капли спиртного, там же здравомыслие Сецу. Жгучая обида на брата была готова вылиться пьяными слезами. Дэни сидел рядом и его одурманенный рассудок хотел говорить о женщинах, а взгляд сфокусироваться только коленках Сецу. Каин не выпускал из рук стакан и свое самообладание. Разговор сполз куда-то в район открытых коленок его сестры. – Ноги – вот что мне нравится в женщинах, – говорил Дэни, не отрывая глаз от Сецу, – стройные ноги. Много ты видел хороших ножек, а, Каин? – Побольше твоего, – уклончиво и пьяно ответил Каин, думая только о ногах сестры. Сецука думала о том, что ей не нравится ответ брата. – Ну тут еще поспорить можно, – продолжал Дэни, – хотя я бы послушал о тех дамочках, что водятся рядом с актерами. Должно быть красотки. – Они везде одинаковы, – честно ответил Каин. – А ты везде пробовал? – Уточнил Дэни и сам же посмеялся своему остроумному ответу. Каин сделал очередной глоток, не желая вспоминать где он пробовал, еще больше не желая смотреть туда, где не пробовал. Сецука расценила его молчание по-своему, Сецука хотела выпить еще, но, кажется, не осталось. Сальный взгляд Дэни был не приятен, но не так, как равнодушный брата. Сецу привыкла выбирать из двух зол, обычно она выбирала Каина, сегодня – меньшее. – Дэни, – игриво начала Сецука, хотя по правде звучало пьяно, – а мои ножки тебе нравятся? – Неуловимое движение и коленка Сецуки уже покоится на бедрах парня. Каин видит кошмар наяву и белье сестры. Каин выпускает из рук стакан и себя самого. Стакан разбивается вдребезги и на счастье. Каин бы посмеялся иронии, но онемел, когда Дэни опустил руку на ногу Сецу и провел ладонью вверх.       Дэни на выдохе шепчет, что-то неразборчивое и похожее на «очень». Сецука улыбается и готовится прильнуть к нему поближе. Дэни пьяно улыбается и готовиться почувствовать ее поцелуй со вкусом алкоголя и чуть смазанной губной помады, но чувствует боль.       Хруст челюсти, сменился звуком тела, упавшего на землю. Каин навалился сверху и вслушался в свои удары и шум крови в ушах. Кулак соприкасался с лицом друга и тот что-то хрипел. Каин слышал только свои удары и в голове рождалась ассоциация с молотком и мясом на разделочном столе. Лицо Дэни быстро теряло форму, заливаясь кровью.       Каин забыл о дружбе, о дне знакомства и машинке на радиоуправлении. Каин забыл о том, что ему придется отмывать кровь от рук и одежды. Каин помнил, что руки этого парня касались его сестры, Каин видел, что эти разбитые губы собирались ее поцеловать. – Не смей к ней прикасаться, ублюдок, – то ли в мыслях, то ли вслух кричал Каин. А кулаки уже болели от ударов. Дэни был на краю сознания, если бы не алкоголь край наступил бы раньше. Ничтожные попытки сбросить с себя друга не действовали. Дэни не чувствовал, что его бьют, Дэни слышал это из далека. Дэни не видел лица Каина, но глаза пекло от заливавшей крови. В его голове тоже родилась ассоциация с отбивной. Дэни казалось, что он кричит, но на деле это был хрип, а кричал кто-то другой, но тоже самое. –Прекрати, Каин, прекрати, – звонко разносилось по улице и в ушах, – ты его убьёшь, Каин! Пожалуйста, – в крике слышались слезы и мольба, – прошу тебя, остановись!       Сецука повисла на руке брата и своим телом ощутила его дрожь. Возможно, трясло ее, а брату всего лишь передалась ее вибрация. Сецука знала, что они одно целое, Каин доказал это в действии. Тяжелое дыхание брата обрывалось на середине, Дэни под ним дышал еще тише. Каин опустил руки на его грудь и сжал в разбитых кулаках лацканы куртки. – Каин, – надрывно выдохнула Сецука, но брат смотрел на окровавленное лицо друга и боялся пошевелиться, боялся осознать, что это сделал он, боялся признаться, что очнулся слишком поздно, – прости меня.       Голос сестры у самого уха вызвал дрожь, Каин отвел глаза от все еще хрипевшего на земле Дэни и посмотрел на Сецуку. Сестра думала, что видит свое отражение, напуганное, виноватое и до ужаса пустое. Каин протянул свои ладони к Сецу, пачкая ее лицо своей и чужой кровью. Сецу накрыла его ладонь своей и почувствовала разницу температур.       Горячие слезы текли по ледяным рукам и Сецу губами сцеловывала соленую влагу с рук брата, размазывая по лицу кровь и помаду. – Идем домой, пожалуйста, – нервным шепотом попросила Сецука, боясь, что ее слова потонут в надрывном кашле Дэни, который, похоже давился собственной кровью.       Каин медленно обернулся к другу и дрожь с новой силой прошибла его тело. Трезвость накрыла неприятно и неожиданно. Каин мог стоять на ногах и взвалить на себя грузное тело друга. Сецука подхватила Дэни с другой стороны, скорее из желания помочь брату, чем самому Дэни. Вина была тяжелее парня и Сецу не нравилось, что брату приходится ее делить с ней.       Шли медленно и в тишине. Дэни отключился, и его голова безжизненно свисала на плече Каина. Каин чувствовал, как пахнет кровь друга и ненавидел себя за то, что ему плевать. Что-то в душе подсказывало ему, что он поступил верно, что-то другое протестовало, но ощущение губ сестры на своих ладонях, говорило, что это того стоило. Каин привык испытывать ненависть к себе, но Каин устал ненавидеть себя за любовь к сестре. Сегодня он почувствовал, что ненавидеть кого-то другого за это проще.

***

      Утром звуки кажутся громче. Медленно пробираясь в собственную спальню Сецука пыталась не думать о произошедшем, или хотя бы не радоваться гневу брата. Получалось плохо, не шуметь еще хуже. Какой-то стакан выпивки был лишним, возможно, все. Сецуке было больно, из-за тяжести тела Дэни на ее плечах часом ранее до травм пункта и пустого выражения лица брата над покалеченным телом друга.       Стоило сходить в душ, но Сецука боялась спугнуть сон. Последние силы ушли на то, чтобы переодеться в тонкую сорочку и забраться под одеяло. Ее тело не хотело двигаться, а лучше бы мысли. Сознание постоянно возвращалась на морозную улицу, где асфальт еще был покрыт кровью Дэни.       Хотелось прислушаться к тишине, но получалось только к звукам из-за стены. Каин долго принимал душ, затем курил одну за одной, проветривал комнату и снова курил. Сецука хотела пойти к нему, Сецу искала благовидный предлог, выбираясь из кровати, доходя до двери и убегая обратно, понимая, что предлога нет.       Сецу устала бороться с собой и бессонницей. В конце концов, зачем ей предлог для того, чтобы быть с братом? Быть с ним – предначертано ей судьбой. И это единственный предлог, который имеет право быть.       В комнате брата было темно и пахло аптечкой. Клубы табачного дыма медленно уплывали в утренний туман, сливаясь с ним в безобразное белое месиво. Сецу снова вспомнилось лицо Дэни и пустой взгляд Каина.       Из кресла у окна раздалось шипение. Каин обрабатывал разбитые костяшки. Прижечь их сигаретой пришлось бы ему больше по вкусу, чем анестетиком. – Дай сюда, – забирая из рук брата вату и флакончик с лекарствами, приказала Сецу. Брат молча подчинился и протянул Сецу израненные руки.       Вата быстро становилась красной, а раны на руках чище. Сецу было тяжело молчать, но страшно, что-то говорить. Выбор был не велик, а Сецу не была трусихой. – С ним все будет в порядке? – Сецука хотела придать фразе утвердительную интонацию, но вышло вопросительно. – Волнуешься? – Грубо спросил Каин, но руки не отнял и Сецу решила, что это хороший знак. – Волнуюсь, – подтвердила сестра, – за тебя. – Нечего, – сухо ответил Каин и вновь зашипел, когда Сецу в очередной раз коснулась ватой разбитой руки, – он получил то, что заслужил.       Сецу на секунду прервалась, ее дыхание тоже. Со следующим выдохом, она подула на раны брата. Каин сглотнул, видя, как соблазнительно изгибаются ее губы. – Почему? – Осмелев, спросила девушка.       Каин смотрел на ее губы и живые глаза, полные интереса и чего-то бесовского. Каин чувствовал жажду и пересохшие губы. Каин думал, что сестре стоило больше сожалеть о содеянном. – Потому что не люблю, когда прикасаются к тому, что принадлежит мне.       Сецу испугалась. Не голодного взгляда брата, не его откровенных слов, она испугалась того, что испытала счастье услышав их. Но Сецу ни за что не признается в том, что струсила, она тоже родилась в этой стране и умела делать хорошую мину при плохой игре. – Так значит братик просто приревновал свою милую сестренку? – В голосе сестры звучало столько ласкового яда и игривого флирта, сколько Каин не слышал ни от одной из своих многочисленных женщин. Это сводило его с ума и заставляло трепетать. Если бы у Каина сейчас был флаг, то он был бы белым.       Мужская ладонь ловко извернулась и пальцы сжались на тонком запястье. Каин потянул на себя и Сецу уперлась свободной рукой в его обнаженный торс. Ее ноготки больно впились в его плечо, а хитрая улыбка в душу.       Каин поднял взгляд на сестру и увидел то, чего хотел, этого было мало. Каин опустил взгляд на губы и испытал жгучее желание это услышать. Руки сильно обжигало, но не снаружи, где запекалась на ранах кровь, а внутри, где под ладонями плавилась кожа сестры. – Скажи это, – тихо и требовательно. – Разве стоит говорить о том, что и так очевидно? – Все также хитро улыбаясь, ответила Сецу, на самом деле желая опуститься к брату на колени, а не упираться словами и ему в плечо. – Скажи, – более требовательно. – Я принадлежу тебе.       Рывок и Сецу опускается на колени брата. Ее сорочка задирается, а дыхание сбивается. Руки брата опускаются на бедра, а сердце в пятки. Каин чувствует, как волосы Сецуки щекочут лицо и его нервы. В ушах отголоском звучат ее слова, кровь отливает от головы, остается только ее дыхание на его бледных щеках. – Еще, – шепчет Каин, убирая мягкую прядь за ухо и тут же касаясь свободного участка кожи губами. Сецу запускает руки в волосы брата и притягивает ближе, пока его пальцы мимолетно касаются ее шеи, прокладывая путь таким же поцелуям. Сецу задыхается, а рука Каина грубее сжимает ее бедро. – Еще, – продолжает просить брат куда-то в ее ключицы. Сецу гладит его плечи и чувствует, как шелк сорочки соскальзывает с груди. Каин останавливается и Сецу готова убить его за это. – Я, – глаза распахиваются, разряд тока прошивает позвоночник. Губы Каина коснулись груди, – принадлежу тебе.       Каин прижимает сестру еще ближе, пальцы путаются в ее волосах, губы прикасаются к ее и наконец-то чувствуют их вкус. Каин сцеловывает слова сестры с ее языка, Сецука зацеловывает его раны. Каин думает, что прежде не умел дышать, Сецука просто не думает.       Холодный шелк сорочки словно сам понимает, что здесь ему не место и проскальзывает между пальцами Каина. Сецу гладит его волосы и шею, прижимаясь к брату всем телом. Каин подхватывает сестру под бедра и переносит на кровать. Простыни холодные и это чувствуется так сильно, что пробивает дрожь.       Каин растягивает брюки, Сецу не может оторвать взгляда от его пальцев, пока они вновь не вернуться к ее телу и это почти мольба. Под весом парня кровать прогибается сильнее. Сецу чувствует тепло его тела и тянется к нему губами, словно, как и брат, может дышать лишь так, но все равно задыхается, когда его руки касаются внутренней стороны бедер, а затем выше, под тонкую ткань белья.       Каин готов вечно благодарить Дэни за это утро и проклинать себя за него же. Ноги сестры скрещиваются на его пояснице, его руки гладят ее кожу, а ее сжимают простыни. Каин выдыхает и чувствует самую желанную тесноту из всех возможных. Вскрик Сецуки не слышен в закушенных губах и Каин сердится. Ее голос – единственный какой бы он хотел слышать. Каин ревнует к простыне и закидывает руки сестры себе на плечи, надеюсь, что Сецу оставит на них царапины.        Сецу чувствует боль и слишком много счастья. Губы раскрываются навстречу требовательным поцелуям брата, а тело навстречу его движениям. Каин не знает, как быть достаточно нежным, но хотел бы попробовать, только в другой раз, когда в его голове не будут взрываться фейерверки. Какой-то из его порочных снов вырвался в реальность и безумствует, потому что на правду все это мало похоже. Стоны Сецу не помогают, только сильнее гипнотизируют. Комната тонет в скрипах кровати, надрывном дыхании и звуке с каким губы скользят по чужому телу.       Сецука выгибается навстречу, жадно ловит каждое движение брата, сцеловывает капли пота с его ключиц и выдыхает его имя, но глаз Каин не закрывал и это доводит до помешательства и разрядки.       Утро неминуемо надвигалось к дому Хиллов, а с ним и реальная жизнь. Каин думал, что мир до этого утра не стоил того, чтобы жить. Сецу все еще ни о чем не думала, укрытая одеялом брата и его теплом.