Почти пять

Утро тридцать первого декабря началось для Пелагеи, как и для большей половины страны, с кухни, где сначала нужно было накормить ребёнка, а затем полноправно приступить к нарезанию овощей для салата. Несмотря на то, что готовить она собиралась немного, это всё равно отнимало силы и время, которого даже сегодня было катастрофически мало. Светлана Геннадьевна переступила порог их квартиры ровно в полдень, дабы поздравить с наступающим, вручить подарки, а заодно и побыть с Тасей по просьбе дочери, которая, может быть, и не парилась бы по поводу причёски, если бы они встречали Новый год исключительно вдвоём, но теперь у неё был явный повод. Записавшись на самое неудобное время, которое осталось на тот момент, девушка расставила приоритеты именно таким образом, не решившись на эксперименты в виде незнакомого салона и мастера под конец года. Впрочем, неудобное время было не самым пугающим из предстоящего вечера, что заведомо обещал выделяться из всех предыдущих. Куда больше Полю волновал тот факт, что новогоднюю ночь она проведёт в компании бывшего мужа, так толком и не разобравшись в себе и своих чувствах. И разумеется, она как можно чаще повторяла себе, что всё это только ради Таси, но на подсознательном уровне с ней уже творилось что-то непонятное. - Поль, ну мельче режь! - возмущалась Ханова-(старшая), наблюдая за действиями дочери, - Это же огурец, в конце концов... - Ой, мам, вот давай только без советов, ладно? У меня в руке нож, в конце концов... - передразнивая её, отозвалась блондинка. - Может, тебе помочь? - предложила она, не сразу додумавшись до этого. - Не-не-не! - возразила Поля, замахав руками, - Мы это уже проходили и пришли к выводу, что каждый хозяйничает на своей территории. Тем более я уже почти закончила. - А почему всего три салата? Вы что, опять куда-то уходите? - упустив этот момент, поинтересовалась женщина. - Ну, ты сама посуди: Тася ест, как воробей, я чуть больше неё, а Ване хватит и этого... И какой тогда смысл много готовить, если есть никто не будет? - тихо проговорила Пелагея, специально прикрыв дверь на кухню. - Тася так и не знает, что он будет с вами? - догадавшись об этом по прикрытой двери, спросила Светлана Геннадьевна. - Мы решили не говорить заранее, - пожала плечами она, странно улыбнувшись. - Честно говоря, я вас вообще не понимаю... До каких пор вы собираетесь подстраиваться под неё? Неужели так сложно объяснить ребёнку, что в жизни бывает всякое, в том числе и развод? - Она всё прекрасно понимает, но это же не мешает ей мечтать о чем-то своём?! И знаешь, мам, лично я готова до последнего «подстраиваться», лишь бы она чувствовала, что растёт в полноценной семье, вне зависимости от нашего развода. - Да ради Бога, Поль! Только не путайте чувства Таси со своими чувствами друг к другу, - неожиданно выдала Ханова-(старшая), словив на себе её недоуменный взгляд, - Я же вижу, что ты его любишь... - Ну, я рада за тебя, - невесело усмехнувшись, хмыкнула Поля, - Значит, со зрением всё отлично. - Но ты ведь не скажешь ему об этом, да? - слишком хорошо зная свою дочь, предположила она. - А что изменится-то? Как будто он сам этого не знает, - отозвалась девушка, наконец дорезав огурец и закончив с салатом, который оставалось вечером только заправить. - Ой, разбирайтесь сами, я вам уже всё сказала, - отмахнулась Светлана Геннадьевна, давно высказав своё мнение насчёт их развода. Тяжело вздохнув, Пелагея на несколько секунд задержала на ней свой взгляд, а затем молча развернулась столешнице, так и не решившись что-то сказать. Да и был ли смысл откровенничать под конец года, если для себя она уже всё решила? Был ли смысл посвящать маму в подробности их одной из встреч с Биланом? Стоило ли вообще рассказывать о том, что спустя пять лет они с Димой снова встретились? Ведь ни Тася, ни бывший муж, ни сама Поля не говорили Светлане Геннадьевне о человеке, чьё имя слишком часто упоминается в этой квартире в последнее время. Распахнув кухонную дверь и возмущённо уставившись на маму с бабушкой, Тася едва слышно шмыгнула носом, вот-вот намереваясь заплакать. - А Дед Мороз может не исполнить желание? - дребезжащим голосом поинтересовалась она, словно её маленький личный мирок сейчас рухнет в независимости от услышанного ответа. - Конечно, может! У него же ещё очень много ребят, которые тоже ждут свои подарки, - не задумываясь, ответила Ханова-(старшая), решив, что не стоит обманывать ребёнка. - Мама, блин, нет! - возмутилась блондинка, не зная, как ещё можно возразить, и в миг оказалась перед дочкой, - Ну, чего ты расстраиваешься раньше времени? Ещё только день, а впереди целый вечер и ночь. - А если оно не успеет сбыться? - совсем переставая верить в чудо, уточнила девочка, так и не сумев сдержать слез. - А спорим, что успеет? - предложила она, большим пальцем вытерев слезы с её щеки и протянув руку. Плохо понимая, в чем заключается спор, малышка просто вложила свою руку в мамину, посчитав, что правильнее всего будет поверить человеку, который ещё никогда не подрывал её доверие. - Иди сюда, - усмехнулась Пелагея, приняв дочь в свои объятия и крепко прижав к себе, - Главное, чего-то очень сильно захотеть... Ты мне веришь? - Да, - тихо отозвалась она, уткнувшись лицом ей в шею и медленно выдохнув. Светлана Геннадьевна так и застыла на месте, расплывшись в улыбке и молча наблюдая за ними. Энтузиазма дочери она по-прежнему не разделяла, периодически имея непреодолимое желание высказать всё, что думает, и объяснить, как было бы правильно. Но «правильно» для каждого своё, как и подход в воспитании детей у всех свой, отчего вмешиваться в их отношения хотелось всё меньше. Несмотря на то, что бабушка всегда казалась значительно строже мамы, Тася точно знала, что та любит её не меньше, просто какой-то своей любовью, понять которую пока не очень получалось. - Так, ладно, я пошла собираться, а то уже скоро выходить, - неохотно оторвавшись от ребенка, сказала девушка. - А можно с тобой? - проскулила Тася, глядя на неё снизу вверх, - Я тихонечко посижу... - Тась, а ты-то куда собралась? Пусть мама сама съездит, а мы с тобой поиграем во что-нибудь, - стараясь переубедить внучку, подключилась Светлана Геннадьевна. - Иди одевайся, - проигнорировав слова матери, ответила Поля. - Вот ты даже сейчас не можешь сказать ей «нет»! - возмутилась женщина, посмотрев вслед внучке, что послушно убежала одеваться. - А зачем говорить «нет», если она действительно может тихонечко посидеть? Да и ты быстрее освободишься... - Я тебя просто не понимаю! Тебя вообще не волнует, во что выльется ваша эта вседозволенность? - Мам, ей четыре года, чего ты от меня хочешь? Что мне с ней сделать, чтобы ты была довольна? На горох поставить? В комнате запереть? Может быть, есть ещё варианты? - взмолилась Пелагея, усмехнувшись. - Почему тебе проще согласиться, чем объяснить, почему «нет»? - недоумевала Ханова-(старшая). - Потому что я не хочу говорить ей «нет», когда она всего лишь просит взять её с собой. Я не вижу ничего криминального, а ты делаешь из этого целую проблему, - не воспринимая её всерьёз, отозвалась она. Махнув рукой, женщина молча покинула кухню, видимо, совсем отчаявшись что-то донести до дочери. Попытка направить воспитательный процесс единственной внучки в другое русло в очередной раз не увенчалась успехом, потому что, кроме неё самой, никто в этом не нуждался. Поведение Таси вполне устраивало Пелагею, которая последние пять лет очень часто сравнивала свою дочь с другими детьми, встречавшимися на пути, и всякий раз приходила к выводу, что никого другого ей не нужно. Кому-то проще в одних моментах, кому-то сложнее в других, но идеальных детей, как и идеальных взрослых, априори не существует. А если каждого так «перевоспитывать», подгоняя под какие-то странные стандарты того, каким должен быть ребёнок, то все будут одинаковыми. Из одинаковых детей будут вырастать одинаковые взрослые, и круг замкнётся. В вопросах воспитания собственной дочери Поля всегда прислушивалась к себе и к Тасе, полагая, что ничьи советы не способны помочь лучше, чем собственные ощущения. Она принципиально не повышала голос, до последнего пытаясь быть услышанной, даже когда нервы начинали сдавать, и становилось неимоверно сложно совладать с собой. И если бы Светлана Геннадьевна знала о том, как часто её внучке разрешают не есть суп, ложиться спать намного позже, чем большинству детей в её возрасте, и зачастую дают полную свободу действий в пределах доступного и квартиры, она бы, наверное, переехала к ним жить, до посинения повторяя, что так быть не должно. Но о секретах своего счастливого детства Тася, как и её мама, предпочитала не рассказывать, точно зная, что бабушка её радость вряд ли разделит, а маму ещё и отчитает не хуже, чем пятилетнего ребёнка. А утро Димы выдалось по-настоящему ленивым в связи с тем, что подняться с постели они с Алёной соизволили только часам к двенадцати, когда на одном конце страны только нарезали салаты, а на другом уже заправляли их, вот-вот готовясь встретить Новый год. Насчёт готовки молодые люди в этот раз решили, откровенно говоря, не заморачиваться, так как прошлая неделя выдалась слишком нервной и стрессовой, а всё имеющееся новогоднее настроение куда-то подевалось. Благо для таких пар и случаев имелось множество ресторанов, которые готовы были любезно предоставить свои услуги, приготовив всё, чего только пожелает душа, и даже доставив это прямиком к столу. И то ли пощадив бедного курьера, который потратил бы целый день на то, чтобы доехать до их дома, а потом вернуться обратно, то ли по каким-то другим причинам, но забрать заказ Дима вызвался сам, заверив свою благоверную, что он только туда и обратно. До ближайшего магазина за пачкой сигарет и кусочком свободы, от осознания которой бросало в дрожь. Он не отходил от неё всю неделю с момента, как вернулся домой, изо всех сил доказывая, что нуждается в её присутствии. Он заметно подуспокоился со своей любовью к Пелагее, здраво посмотрев на вещи и едва-едва округлившийся животик своей невесты, который, конечно же, ни разу не изменился в форме, но ему очень хотелось верить в обратное. Он не писал и не звонил той, с которой успел взять обещание до последнего быть в жизни друг друга, пока открытие Колумба не разлучит их собственное - открытое в себе очень давно. И он постепенно привыкал, переходя, (если не переплывая) на новый этап своей жизни, к которому так долго шёл, и вот пожалуйста. Поначалу Диме казалось, что искать утешение в ребёнке от другой - как-то цинично и нездорОво с точки зрения адекватности. А потом до него дошло, что других вариантов просто нет. Если сломать всё сейчас, то ни склеить, ни построить новое уже не получится. Прошло слишком много времени, чтобы начинать всё сначала. Можно просто-напросто остаться одному до конца своих дней, и чуда больше не произойдёт. Бог не сжалится над ним снова и не подкинет спасение в виде такой вот Алёны со стаканом кофе в аэропорту. Хотя бы потому, что, потеряв её, он перестанет в этого Бога верить. И оставалось только вернуться к вредным привычкам, от которых когда-то получилось ненадолго избавиться, и забрать заказ из ресторана, дабы встретить ещё один Новый год. Распахнув бардачок, чтобы положить туда только что купленную пачку сигарет, мужчина заметил небольшую коробочку, лежащую там больше недели. Ту самую, которую Поля попросила не открывать до наступления его сорокалетия. Ту, о которой он благополучно забыл, изначально просто разозлившись на неё, а затем достаточно неплохо отметив свой юбилей, что и помогло ему окончательно стереть из памяти существование этого подарка. Спешно сняв крышку с коробки, он заинтересованно уставился внутрь, рассматривая какой-то экран, который в последствии стал похож на электронную фоторамку. Не сразу догадавшись, куда надо нажать, Дима уже было подумал, что та не заработает, столько времени пролежав в холодной машине, но не тут-то было. Через мгновение экран все-таки загорелся, и на нем одна за другой стали появляться их различные совместные фотографии с Пелагеей. Каждый новый снимок отдавался неприятными ощущениями в области грудной клетки, словно кто-то пытался вырваться наружу, но не мог. Фотографий, кажется, было бесконечное множество. Даже те, которых не было открытом доступе, и которые нельзя было так просто найти по запросу в поисковике. В правом нижнем углу была едва заметная надпись «Боевому другу Биланычу от Электростанции)) P.S. надеюсь, ты всё помнишь)». И к своему глубочайшему сожалению, он всё прекрасно помнил. Помнил, как сам назвал её Электростанцией, не уставая удивляться тому, сколько в ней тепла и энергии. Помнил, как большинство всех этих фотографий не нравились ей во время просмотра, и как она смешно хмурилась, повторяя ему, что это нужно срочно удалить. Помнил, как, несмотря на свои возмущения, она лично контролировала отправку каждой фотографии ей в сообщения. Помнил, как заканчивалась память на телефоне, и он удалял всё, что мог, только не эти снимки, до последнего бережно храня их. Помнил, как однажды просто не выдержал и, почти не глядя, сначала стёр фотографии, а после и вовсе сжёг свой телефон. Помнил, как тяжело отходил от этого, ненавидел себя, её и всё, что попадалось на глаза. Помнил, как три года назад в её день рождения облегченно выдыхал табачный дым очередной сигареты в открытое окно в четыре часа утра, уже не поздравляя. Помнил, как тепло было в том июле, и всё, нещадно ноющее, вывелось из крови путём долгих капельниц/запоев/поцелуев той, которая не знала об этом излечении, наивно полагая, что он всего лишь наконец-то отдохнул. А с её стороны это был неплохой удар... по тем же ощущениям приблизительно, как серпом по сердцу. Мол, я не рядом, но ты, надеюсь, всё помнишь... И он помнил... Он всё очень чётко помнил, отчего сейчас хотелось разбить эту чёртову фоторамку об голову, чтобы раз и навсегда забыть. Но даже спустя столько лет воспоминания продолжали жить под кожей, а кто-то Свыше громко хохотал, поражаясь его такой наивности в сорок лет. А ты что, и вправду думал, что такое когда-нибудь забывается?..