о простуде и других заболеваниях

Бакуго многие вещи в этой жизни ненавидел. Но ничто, повторяю, ничто он не ненавидел так сильно, как болеть. С этим непосредственно была связана и ненависть к холоду и зимне-осеннему сезону. В период холодов причуда Бакуго слабела, и он становился более уязвимым и чувствовал себя незащищённым, а хуже этих самых ощущений быть не могло ничего. Ну, и в это время Бакуго много болел. Хотя нет, была всё-таки одна вещь, которую Бакуго ненавидел сильнее. Лечиться. Именно поэтому когда он чувствовал первые подходящие симптомы болезни, он не бежал в аптеку за лекарствами и не грелся под пледом с чашкой чая с мёдом в руках, как это делали все нормальные люди, а забивал. На дурное самочувствие, на кашель, на болящее горло и слабость в теле. На беспокойство друзей отмахивался рукой и уходил тренироваться даже больше, чем делал до этого, в попытках избавиться от докучливой температуры. — Бакуго, тебя знобит, — обеспокоенно говорила Очако. — Отстань, круглолицая. — Чувак, не издевайся над собой, — говорил другу заботливый Киришима. — И над нами, — вставлял между фразой Каминари. — Возьми больничный. — Я не болен. — Каччан, у тебя жа... — Мидорию обрывали сразу же, на полуслове. — Что с юным Бакуго? — озабоченно интересовался Всемогущий. — Он заболел, но отказывается признавать это, — грустно сообщали одноклассники. А после уроков под осуждающий взгляд Тодороки снова направлялся на тренировку, которая в этот раз окончательно его добила. Тодороки тем временем постепенно начинал терять терпение. Зато на следующий день Бакуго, (сука, неужели), всё же согласился пойти на официальный больничный и остался в своей комнате. Неизвестно, чья это была заслуга: то ли из ребят кто-то постарался, то ли из учителей не выдержал, а может температура тридцать девять и пять таки одержала победу, — но факт остаётся фактом: Бакуго ушёл на больничный. Вот только лечиться всё равно напрочь отказался. Как и под угрозой смерти запретил кому-либо входить в его комнату. Проверять, насколько был серьёзен парень, делая такое заявление, никому не хотелось. Ну, может, разве что Киришиме, но тот был вовремя остановлен Каминари и им же утащен за руку подальше от четвёртого этажа. (Если быть точным, утащен Киришима был в комнату Каминари.) А Бакуго тем временем лежал и подыхал. Хотя нет, он был бы безумно рад умереть прямо сейчас, но у простуды, видимо, были на парня свои планы. Он уже десять раз пожалел о том, что согласился остаться в общежитии. Лучше бы ему было хреново, пока он занимался каким-то делом, чем ему хреново сейчас, пока он лежит в кровати и не делает ничего. У него было ощущение, словно он находится в жерле вулкана, окружённый не десятью одеялами, а раскалённой лавой, вот-вот готовой спалить его кожу, а следом скелет и внутренние органы. Под одеялами было жарко, без них было холодно, и Бакуго чувствовал, что что-то такое уже было. Точно, лежать с температурой под сорок это практически то же самое, что встречаться с Тодороки: то в жар, то в холод, а ещё потеешь постоянно и всё раздражает. Интересно, где сейчас носит этого придурка. Хотя нет, неинтересно. Неинтересно, но хотелось бы, чтобы носило его сейчас где-нибудь рядом. Носило Тодороки, собственно, вот где. Прознав, что это горе луковое пошло на больничный, но отказалось пить лекарства, он поставил себе чёткую цель: вылечить Бакуго любой ценой (даже собственной жизни). А чтобы узнать, чем его хотя бы следует лечить, Шото направился к тому человеку, который уж точно знал обо всех болячках Катсуки. Митсуки снабдила парня всеми нужными рецептами и частью лекарств, необходимых для оперативного выздоровления её сына, попутно рассказывая Шото, что если бы не всё это, то Катсуки вообще бы из больничных не вылазил — так часто он болел. И что отчасти виноват, конечно, климат и его слабый иммунитет, но в основном тому виной была беспечность Бакуго и то, как безжалостно он относится к себе и своему здоровью. Тодороки прекрасно понимал, что женщина имеет в виду. Вообще, мама Катсуки ему очень нравилась. Митсуки Бакуго была невероятно живой, активной женщиной с бойким характером и сумасшедшей энергией, которая била ключом из неё так, словно ей было не за тридцать, а в два раза меньше. А ещё она обладала своим особым невероятным очарованием, пленяя взгляд, душу, что угодно, вообще заставляя желать прожить с ней рядом всю свою жизнь. И Тодороки прекрасно понимал, в кого именно пошёл её сын. У них был одинаково дерзкий взгляд, полный огня, им обоим было не занимать прямолинейности, и единственное, в чём мать уступала своему сыну, это те безрассудство и неудержимость, которые распаляли сердце Катсуки, превращая его в полыхающий мотор. Но Тодороки был уверен, что это возраст и что пятнадцать лет назад эта удивительная женщина могла составить своему сыну конкуренцию в сумасшествии. В общем, мама Катсуки Шото очень нравилась, и после того, как она немного поддержала парня своего сына, к которому питала совершенно обоюдную симпатию, у себя в гостях за чашкой чая, он направился прямиком в аптеку за недостающими лекарствами, а после — на поле боя. То бишь, в комнату Бакуго, сопровождаемый десятком пар любопытных глаз, наблюдающих из-за угла, и ладоней, похлопывающих по плечу. Кто-то сложил руки на груди и схватился за сердце (а кто-то, кажется, даже перекрестился). Тодороки постучался, а следом медленно открыл дверь в комнату, придерживая её, ибо знал, что скрипит ведь, зараза. Выждав несколько секунд, аккуратно вошёл внутрь и закрыл за собой, оставляя обеспокоенных одноклассников за пределами минного поля. Уже быстрее он подошёл к кровати, на которой, по всей видимости, — спал Бакуго. Честно признаться, под грудой одеял (и где он достал столько?) он нашёл его не сразу. Но когда нашёл, то невольно улыбнулся. Бакуго поморщился от внезапно яркого света и поёжился от холода, обхватив левой рукой правое предплечье. Он повернулся, глядя на Шото через плечо, и приоткрыл один глаз. — Привет, — поздоровался стоящий рядом с ним на коленях Тодороки. В ответ Катсуки фыркнул, забрал одеяло и отвернулся обратно, укрываясь с головой. Шото шумно выдохнул и сел по-турецки на кровати. Он повернул голову в сторону сопящего горе-больного и погладил его рукой. В памяти внезапно всплыл образ матери Катсуки, которая ещё в самом начале их с Бакуго отношений, после их первого знакомства, перед прощанием приподнялась на носочки и шепнула ему на ухо одну единственную просьбу. Она попросила позаботиться о её сыне, потому что сам этот олух этого не сделает. Он может позаботиться о ком угодно, кроме себя. И в памяти Тодороки этот момент прочно застрял, напоминая о себе в самые нужные моменты, как, например, сейчас. Тодороки ощущал обязанность перед семьёй Бакуго, но он делал это не только потому, что должен был им. Он делал это ещё и потому, что должен был себе. Он позвал: — Бакуго. Ответа не последовало. — Эй, Бакуго. На этот раз ворох зашевелился и недовольно проворчал что-то нечленораздельное. Шото усмехнулся, а следом произнёс нарочито радостно, словно следующее его предложение любого должно привести в восторг: — Давай лечиться. Одеяла зарычали активнее, и в этот раз Шото смог уловить что-то вроде «нет, катись в пизду». — Вот скажи, Бакуго, тебе нравится болеть? — ответом ему послужило заглушённое «я не болею, придурок». — Вот и нам тоже не нравится, когда ты болеешь. А чтобы не болеть, надо лечиться. Давай лечиться? — Тодороки снова погладил его рукой по, как он предполагал, предплечью. В ответ он услышал лишь злобное «у-у». — Все говорят «у-у», а ты лечись. — Отъебись, Тодороки. — Все говорят «отъебись, Тодороки», а ты лечись. — Я убью тебя, когда смогу подняться. — Ты не сможешь подняться, если не будешь лечиться. Тогда Бакуго всем телом пихнул его в бок, из-за чего Тодороки упал на кровати. Вернув себе вертикальное положение, он попробовал другой метод: — А знаешь что я принёс? Сироп от кашля, твой любимый. Бакуго ответил ему: «Унеси», — но уже спустя несколько секунд Тодороки видел, как светлая лохматая голова выныривает из-под груды одеял и, поворачиваясь к нему, спрашивает: — Малиновый? Тодороки кивает. Бакуго несколько секунд раздумывает, цепляясь взглядом за разные вещи перед взором, но в конечном счёте решает не вестись на эту уловку и возвращается обратно в своё убежище. Шото вздыхает, понимая, что ему нужна другая, менее дипломатичная тактика. Он забрал у Катсуки все его одеяла, отбрасывая их в сторону, развернул его и по-хозяйски уселся верхом на парне. Изрядно охреневший от жизни и такого поворота событий Бакуго попытался спихнуть и ударить Тодороки, но был с лёгкостью остановлен, когда Шото схватил его за руки и зафиксировал их по обе стороны от головы блондина, удерживая за запястья. Бакуго мог бы ударить его коленом в спину, но обе ноги были запутаны где-то между одеялами. В попытках освободиться он дёрнулся ещё раз, но безуспешно: болезнь забрала все его моральные и физические силы. Тело ломило, тело болело, голова болела, болели глаза (ещё и этот разноцветный прямо перед ними маячит), так что он просто крикнул: — Ты охуел? Слезь с меня, придурок! — Нет. Бакуго повернул голову в сторону: — Ты точно охуел. Ты, блять, труп. — Я не слезу с тебя, пока ты не выпьешь лекарства. Все до одного, — Тодороки смотрел прямо на парня, взглядом и тоном показывая, насколько серьёзен он в своих намерениях. — Я же сейчас тебя заражу. Шото, честно признаться, до глубины души тронула эта забота о его здоровье. Но он старался сейчас этого не показать. И не дать себя отвлечь, потому что, хоть Бакуго и был сейчас ослабшим, удерживать его было не так просто. Он произнёс, на этот раз мягче: — Не заразишь. У меня сильный иммунитет. Не то что у некоторых, — Катсуки вновь дёрнулся под ним, а Тодороки улыбнулся и продолжил: — К тому же, это всего лишь простуда. Ты не умираешь, просто должен вылечиться, чтобы чувствовать себя лучше и снова ходить на уроки. Ты же хочешь ходить на уроки, Катсуки? На уроки, тренировки, — Шото склонился к уху парня под ним и сказал уже шёпотом: — свидания. Ходить на концерты, гулять по парку и прочие такие вещи. Обнимать меня, целовать меня... и не только. Бакуго обречённо зарычал. А Тодороки отстранился и похлопал рукой его по плечу: — Так-то лучше. И слез, уходя на кухню заваривать всё то, что надо было заваривать. Но перед тем, как покинуть комнату, бросил: — Не такой уж злой и страшный. Очень даже пушистый и милый. Когда надо, — а затем со смешком закрыл за собой дверь, уклоняясь от летящей в него подушки. — Подушку вернёшь потом! Провокатор... хренов. (Причём буквально).

***

Когда Тодороки вернулся, то Бакуго уже не был погребён под тонной одеял с головой, просто натянул их до подбородка и дремал. И Тодороки просрал наверное минут пять на то, чтобы попялиться. У него серьёзно просто не хватало духу сейчас подойти и разбудить его. Не потому, что боялся праведного гнева, — его он никогда не боялся, — а потому, что было жалко. Бакуго, когда спал, был слишком очаровательным. Таким милым и трогательным, и таким пушистым. В самом деле можно сравнить со шкодливым щеночком. Шото улыбнулся своим мыслям и вспомнил то, как увидел спящего Катсуки впервые. Весь класс тогда разделил его эмоции. Они случайно наткнулись на Бакуго в общей комнате, он заснул на диване. Неизвестно по какой причине, но они тогда даже покраснели. Казалось, это было так лично и интимно, что на это нельзя смотреть посторонним. Как будто сам Катсуки был бы против, ведь его видели, считай, в момент его слабости и незащищённости. А для Катсуки такие эмоции — нечто запретное и непозволительное. Тодороки заставил себя преодолеть боль в груди, возникшую от взгляда на это создание под ворохом одеял, глубоко вздохнул, подошёл ближе, поставил чашки на тумбочку, сел на кровать и начал легонько водить по щеке Бакуго тыльной стороной ладони. Тот поморщился и попытался сбросить её, на что Шото улыбнулся — он знал, что это было щекотно (а ещё что Бакуго боится щекотки) — и, погладив Катсуки по голове, прошептал: «Вставай. Будем пить лекарства». Очевидно, на сопротивление сил у него уже не осталось. Он нехотя поднялся, сел на кровати, кулаком потирая глаза, и принял из рук Тодороки чашку с чем-то. С чем — не стал уточнять. Просто выпил. И пока Шото сидел и смотрел на него, он вспоминал, что в детстве за ним так ухаживала мама. Он сам был такой же: отнекивался, прятался, отказывался пить лекарства. Но так сильно нуждался в заботе и с ранних лет был ей обделён, что когда мама ухаживала за ним больным, не мог устоять. А когда в маленькой голове стала формироваться картинка, что только тогда, когда он болел, отец не изнурял его тренировками и он мог побыть с мамой, всё чаще искал способы заболеть. Поэтому со временем его организм привык, закалился. И если когда мама была дома рядом он получал свою порцию ласки и теплоты, то теперь так сильно изголодался по этим ощущениям, что иногда судорогой сковывало сердце. А потом уже он стал ухаживать за ней и за сестрой, когда они болели. И от этих воспоминаний Тодороки совсем потеплел и оттаял, что случалось крайне редко. (На самом деле, в последнее время это стало случаться всё чаще). А Бакуго старался ни о чём не думать. Он и раньше не был сторонником докучливых бесполезных мыслей, а теперь и вовсе каждая лишняя мысль отдавалась тупой болью в затылке. Но думать о Тодороки было приятно. Как и смотреть на него. Бакуго заметил у него на щеке пластырь, а на руках бинты. Слева — на запястье, справа — выше костяшек, охватывая пальцы. Как он поранился? Или кто поранил? Позже он это обязательно выяснит. Так, на всякий случай. Бакуго впервые в жизни было приятно, что кто-то проявил по отношению к нему настойчивость и заботу. Ведь он сделал всё это, считай, по принуждению. Класть он хотел на то, какие эмоции заставляет испытывать других, но расстраивать разноцветного придурка почему-то не хотелось. Как и идти наперекор. Но дело тут, наверное, было в простуде. За одной чашкой последовала другая, потом были сироп и таблетка. На этом всё, пока Бакуго мог быть свободен. Но вместо того чтобы вновь спрятаться под ворох одеял, закрывавших его от окружающего, кишащего осенними микробами, мира, он за талию утянул задумавшегося Тодороки к себе. Шото упал сверху, потом приподнялся на локтях, немного обалдевший от этого внезапного (порыва?) жеста. Бакуго спросил, задумчиво глядя на него и заправляя за ухо прядь волос слева: — О чём задумался? Он ответил: — О сестре, о маме. Это они научили меня ухаживать за больными животными, — на эту фразу Катсуки так улыбнулся, продолжая трогать его волосы, что у Тодороки сердце подскочило и сделало несколько сальто. Стало немного тревожно и вместе с тем почему-то грустно. Он дотронулся рукой до лба Бакуго и констатировал: — У тебя жар. Надо померить температуру. Если высокая, то придётся пить ещё и жаропонижающее. Катсуки отмахнулся: — Потом. — Нет, сейчас, — Шото настоял на своём. — Успеется. Ты сказал, что не боишься заразиться. — Я сказал, что у меня довольно сильный иммунитет. А что? — Тодороки изогнул одну бровь. Бакуго опустил руку на его шею и удержал взгляд на губах, прикусив нижнюю, и тогда Тодороки понял что. Они встретились взглядами, неотрывно изучая друг друга, после чего потянулись друг к другу, на секунду отдалились обратно, но затем снова сблизились, и Шото накрыл губами верхнюю губу Бакуго. Катсуки в ответ потянул его за нижнюю. Несколько поцелуев спустя Шото почувствовал, что рука Катсуки опустилась ему на бедро, потом сползла вниз и подхватила под колено. На мгновение они разорвали поцелуй, меняясь позициями: теперь Бакуго нависал сверху, забрасывая одну ногу Тодороки себе на поясницу, и продолжил его целовать. Теперь уже более уверенно, требовательно, укусами. Тодороки чувствовал жар, исходивший из-под одеял и от тела Бакуго, и моментально распалялся сам. С обеих сторон. Но когда в ход пошли руки, он понял, что балансирует сейчас на очень неустойчивом канате, так что отстранился и, повернув голову в сторону, заговорил: — Эй. Эй! Катсуки, — но Бакуго по-прежнему продолжал тянуться к нему. — Стой. Притормози, — и когда парень всё же оторвался от него и смотрел теперь очень выразительно, продолжил, сам глядя куда-то вбок и придерживая Бакуго за плечи: — У тебя температура (и у меня теперь, кажется, тоже) и, возможно, высокая, и если это так, нам нужно её сбить, а не повысить ещё больше. Спустя три минуты Бакуго сидел с градусником и скрещёнными на груди руками, прислонившись к стене, и смотрел куда-то в сторону. Тодороки сидел напротив него и смотрел в окно. Они просто ждали, но воздух вокруг них был каким-то... напряжённым. Словно Каминари недавно побывал здесь со своей причудой. Они будто стеснялись того, что происходило пару минут назад, хотя эй, ребята, вы встречаетесь уже пару месяцев. Тодороки казалось, будто происходит что-то неправильное. Трудно объяснить, но казалось, будто он пользуется состоянием Бакуго, ибо — да ладно, серьёзно? Стал бы Бакуго, их Бакуго (его Бакуго), в здравом уме и без температуры так себя вести и так смотреть на него, Тодороки? Не стал бы. И вот от этого становилось действительно грустно. А Бакуго ни о чём не думал. Бакуго думать не любил. Бакуго как будто прочитал его мысли: — Это просто ебаная температура. Ты думаешь, я не соображаю, какого хрена я делаю? — Тодороки повернулся и посмотрел на него. — Так вот хрена с два, никакая херня никогда не затуманит мне разум. Шото приоткрыл рот в изумлении и напряг брови. Ещё с того момента, как впервые вошёл сегодня в эту комнату, он чувствовал себя таким, блять, уязвимым, что складывалось впечатление, будто больной здесь он. Только не простудой, а чем-то более серьёзным. Но в какой-то степени ему это уже даже начинало нравиться. Потому что истина была в том, что уязвимым он был с самого начала. От болезни под названием «Катсуки Бакуго» не было ни профилактики, ни лекарств, ни каких-либо шансов избежать её. Бакуго тоже болел. Вот только не простудой, простуда это так, краткосрочная ракалия, которая его уже порядком подзаебала. Он хронически болел другим человеком, и это заболевание ему нравилось. И он хотел ощущать на себе все его симптомы и побочные эффекты. Прямо сейчас. Поэтому Бакуго достал термометр, посмотрел температуру, сообщил: «тридцать семь и восемь», — а потом добавил: — Так что иди сюда и поцелуй меня снова, я ждал твоего прихода несколько дней, — глаза Тодороки предательски засветились, а уголки губ поползли вверх. — Если ты не передумал и у тебя всё ещё «довольно сильный иммунитет».