Портрет в сумерках

Карандаш скользил по коже неприятно, оттягивал веко на излёте, и очень хотелось увернуться. Ширабу терпел. Для удобства Семи прижал ребро ладони к его скуле, иногда проходился по веку пальцем, всё это напрягало. Кончики пальцев подрагивали, отзываясь на прикосновения, позвоночник будто кто-то схватил и зафиксировал, и от этой бесплотной хватки вся спина приятно немела, и по шее проходила дрожь. Напрягало же? Да? — Долго ещё? — недовольно спросил он. Семи тихо фыркнул: — Не вертись, — и продолжил работать с первым глазом. А ведь оставался ещё второй. Ширабу ощутил удовлетворение, какое бывает, когда с тобой делают что-то приятное, и тебе хочется, чтобы это не кончалось, и оно в самом деле не кончается. Например, когда делают массаж, или, м-м… Перед глазами был подбородок Семи; он кривил губы, тут же их расслаблял, приоткрывал, и выдох оседал на носу Ширабу. Губы как губы, узкие и светлые, но их подвижность гипнотизировала. К счастью, Семи так увлёкся его глазами, что Ширабу мог пялиться свободно. Ещё он то и дело скашивал взгляд, пытаясь выцепить что-нибудь новое. В комнате Семи была куча всего помимо косметики на столе: книги, манга, диски, стопка блокнотов то ли для письма, то ли для рисования, к стене были приколоты флаеры концертов и фестивалей и билеты из кино — Ширабу и не знал, что у Семи столько увлечений. При этом комната не напоминала хламовник. Каждая новая мелочь дополняла образ Семи, и у Ширабу было ощущение, что он выполняет какое-то задание: соедини точки, чтобы увидеть рисунок целиком. Задание простое и монотонное, но оно тащило Ширабу крючьями всё дальше, и он продолжал с жадностью соединять точки. Увяз в Семи он давно, а вот узнавать, похоже, начал только сейчас. Семи убрал руку с его щеки и отстранился, придирчиво осматривая. Кивнул и перешёл к другому глазу. — Я видел, ты стараешься поладить с Гошики, — сказал он с интересом. Ширабу скривился (Семи тут же цыкнул). — Ага. Чего он не ожидал, так это что Семи уберёт от его лица карандаш и положит ладонь на макушку. — Ты молодец, Ширабу. Кажется, впервые Семи его хвалит. Кажется, впервые улыбается — ему! — так свободно. Кажется, нужно ответить, но Ширабу просто хотелось, чтобы Семи и дальше трепал его волосы. — Ну и глазищи у тебя, — рассмеялся Семи и продолжил его красить. Ширабу в ответ только проворчал. Неожиданная похвала выбила его из колеи, показав ему не Семи-соперника и Семи-сокомандника, а Семи-семпая. Кончик карандаша продолжал ездить по веку. Ширабу не удержался от короткого вздоха. В этой колоде карт был ещё непонятный Семи, какой-то джокер, который вводил Ширабу в ступор. Ширабу не знал, как с ним разговаривать, поэтому молчал и кивал, даже если был с ним не согласен. Про себя он называл это уважением к семпаю, но если сердце обхватывает тугой плетью каждый раз, когда Семи улыбается кому-то другому — это уже не только уважение. И не просто уважение, если хочется быть единственным, кто на него смотрит, когда его имя скандирует вся трибуна. Скандировала. Теперь это в прошлом. Он снова взглянул Семи в лицо: сейчас тот был не накрашен. Ширабу так, наверное, нравилось даже больше. У Семи очень красивые глаза. И губы тонкие и подвижные такие… Они пересеклись взглядами; Ширабу, пойманный, заставил себя его не отвести. — Что? — нахмурился он, будто так и надо. Семи улыбнулся краешком рта. — Почти закончил. Замечательно было бы, подумалось Ширабу, если Семи накрасит ему и губы. Будет водить по ним кисточкой, мазок за мазком, и Ширабу приоткроет для него рот. А ещё бывают такие бальзамы, которые надо наносить пальцем… С ума сойти. Да он же безнадёжен. — Не моргай, — строго велел ему Семи. Он перешёл к заключительной части: отстранялся, осматривая оба глаза, и поправлял. — И не вертись, — рассердился он и придержал его за затылок. Ширабу растерянно поднял брови, слушаясь. Все эти прикосновения, то, что Семи согласился, чуть ли не сам предложил показать, как он красится — может ли?.. Семи сейчас так близко, думал Ширабу, чувствуя, как разливается тепло от крепко прижатой ладони, его лицо совсем рядом, интересно, что будет, если Ширабу его поцелует? Семи отложил карандаш на стол и осторожно снял с Ширабу заколку. Чёлка тут же упала обратно на лоб, Семи разгладил её пальцами. Ширабу, конечно, принимал желаемое за действительное, но больно уж желаемое было соблазнительно. — Красавец, — прищурился Семи и повернул к нему зеркало. Как странно. Неужели у него в самом деле такой голодный взгляд? Ширабу поморгал, и отражение поморгало в ответ. В самом деле он. Подведённые глаза делали взгляд глубже и как-то… настойчивее. Ширабу рассматривал себя до рези в глазах, не шевелясь и ничего не говоря: Семи держал для него зеркало и чуть ли не прижимался щекой к щеке. Ширабу сглотнул. — В таком виде я никуда не пойду, — повернулся он и угодил в ловушку. Подвижные губы замерли под его губами. А потом пришли в движение. Кажется, он соединил все точки. Вытянул джокера. Они целовались, и Ширабу охватывало яркое возбуждение, от той самой фантомной хватки на позвоночнике, от тепла в затылке, от косметики Семи на его лице, от соприкасавшихся губ и общего дыхания — всё это стекалось внутри в пожар, как ручейки смешиваются в бурлящую реку. — Не пойдёшь, — согласился Семи и прочистил горло. Его взгляд, даже без подводки, был похож на тот, что Ширабу видел в зеркале. — А если я расскажу? — тихо спросил он. Семи поднял брови. — Как я тебе нравлюсь? Вперёд. И он улыбнулся, торжествующе и вместе с тем светло и просто. Как победитель. — Тебе правда очень идёт, — добавил он и лизнул угол рта. Ширабу прикоснулся пальцем там, где только что был язык. Когда же Ширабу попался в эту ловушку? Когда неприкрыто пялился на Семи? Когда зашёл в комнату? Когда впервые увидел, как превращается в угловатую улыбку хмурое лицо? Неважно. Он обхватил шею Семи ладонями, и подался вперёд, и Семи сжимал подлокотники по обе стороны от него, не давая выбраться, и он не пытался. Сегодня они оба были победителями.