Камень сердолик

Мир вокруг Клима просто исчез, сменившись другой реальностью. Реальностью, способной вогнать в шок кого угодно. На мгновение парень ощутил некое чувство, напоминающее чувство полёта, затем – короткую, резкую боль в шее и, наконец, рывок – и удар о землю задницей со всей дури. Горло саднило так, словно с него содрали кожу, изо рта вырывалось какое-то жалкое сипение, всё тело болело, а вокруг нарастал свист и шум. Клим машинально, хоть и с трудом, поднялся, огляделся… и замер. Не было вокруг него леса, не было дома бабушки, не было уютного кожаного дивана, зато… зато была площадь какого-то средневекового города, окружённая стоящими впритык друг к другу окрашенными в яркий цвет домами в несколько этажей, узкими провалами улочек и стоящим на переднем плане величественным собором, похожим и одновременно не похожим на средневековую готику, более всего напоминавшим собор Саграда Фамилия в Барселоне, незаконченное творение сумеречного гения Гауди. Но хуже всего было то, что Клим обнаружил себя стоящим под виселицей – большой такой, добротной виселицей, на которой справа и слева от него дёргались в судорогах тела людей в разноцветной, довольно-таки богато выглядящей одежде. Клим судорожно схватился за горло. Так и есть – рука нащупала обрывок верёвки, а над ним, на перекладине, радостно болтался ещё один. Его что, повесить хотели? Почему? За что? Но хуже всего была толпа вокруг – орущая, улюлюкающая, что-то злобно вопящая… Толстые горожанки в одноцветных платьях с вышивкой, крестьяне в серых робах и крестьянки в полотняных чепцах, солидные бюргеры в добротных коричневых и синих кафтанах, мастера и подмастерья в кожаных фартуках, нарядные дети, нищие в лохмотьях, важного вида господа и дамы в многослойных и многоцветных одеждах, увешанные украшениями, как новогодняя ёлка шариками, солдаты в металлических нагрудниках с грубо намалёванным гербом на груди и шлемах, похожих на половинку грецкого ореха, группка задумчивых мужчин разного возраста в синих и фиолетовых мантиях – все они смотрели на дёргающиеся тела со странным восторгом и явно были удивлены и расстроены тем, что Клим не отчалил на тот свет вместе со своими невольными сотоварищами. Клим бы решил, что он каким-то образом перенёсся в земное Средневековье, в тело какого-нибудь воришки, которого вешали за украденную булку, только вот окружавшие его… особи, несмотря на несомненно средневековый антураж, людьми не являлись ни в коей мере. Не бывает у людей кожи такого яркого, практически лимонного цвета и синих волос тоже не бывает, да и глаза, абсолютно чёрные, в которых отсутствовали белки, прямо как у демонов в «Сверхъестественном», тоже выглядели не по-людски жутковато. При этом ни рогов, ни хвостов, никаких иных посторонних конечностей не наблюдалось, так что местные выглядели, скорее, скверными карикатурами на земных людей. Клим не знал, изменилась ли его внешность, к тому же выкриков толпы, которая всё больше и больше входила в раж он просто не понимал. Голова кружилась от шока, ноги подкашивались, но Клим заставлял себя держаться на ногах. Ему почему-то казалось, что если он потеряет сознание, то долго не проживёт – затопчут. А помирать, не разобравшись что к чему, ему не хотелось, несмотря ни на что. И тут Клим вспомнил – мешочек! Мешочек с камнем! Где он? Похоже он перенёсся сюда, надев на шею этот проклятущий мешочек… Может, и назад удастся вернуться так же быстро? Рука метнулась к груди, нащупала странные, вроде как треугольные, пуговицы незнакомой одежды, но под ней явственно прощупывался бугорок. Мешочек был на шее, и Клим сжал его через одежду, чтобы снять через голову. Но не успел. Свист и вопли превратились в членораздельную речь, и Клим разобрал несущиеся в его сторону проклятья и пожелания вздёрнуть снова, предварительно применив для развлечения парочку пыток. Варианты предлагались разные – от сдирания кожи заживо до отрубания конечностей или разрывания каким-то тильгами, то есть с фантазией у здешнего народа было всё в порядке, маркиз де Сад обзавидовался бы. Часто повторялись слова: «Нечистый!» и «Предатель!», отчего Клим сделал вывод, что угодил в тело личности непринуждённой и непредсказуемой. Но вдруг свист и крики смолкли резко, словно их выключили, и Клим увидел, как к нему приближается мужчина в тёмно-бордовой мантии с золотистыми просверками. Мужчина выглядел пожилым, даже волосы у него были не синие, а светло-голубые, голову покрывала маленькая квадратная шапочка с четырьмя золотыми кисточками, волосы и бородка были тщательно расчёсаны, а на лице застыло такое выражение добра и всепрощения, что Клима аж передёрнуло. Стало ясно, что перед ним записной лицемер и ханжа, удачно прикидывающийся добрым и святым человеком, а от такого ничего хорошего ждать не приходится. Мужчина приблизился к замершему Климу, окинул его взглядом, посылавшим лучи любви и всепрощения, отчего Клима передёрнуло ещё раз, начертил в воздухе знак, сильно напоминавший зигзаг в круге, и повернулся к толпе, воздев обе руки. Толпа тут же рухнула на колени, а мужчина звучным, хорошо поставленным голосом произнёс: - Дети мои! Давайте же возблагодарим Небесную Благодать, ибо она дала предателю шанс раскаяться! Народ с недоумением воззрился на духовного пастыря, но привычно потупил глаза и забормотал что-то совершенно неразличимое. Клим и не пытался вслушиваться, тело болело всё сильнее, все силы уходили на то, чтобы поддерживать себя в вертикальном положении. Народ промолился минут пять, и мужчина продолжил: - Воистину, мудра Благодать Небесная. Она не дала нам совершить ошибку, освободив эту грешную душу для перерождения. Нет, ждут его великие испытания в нашем грешном мире! Народ сосредоточенно внимал, ещё не особо понимая, куда клонит мужчина, которого Клим про себя стал называть «священником». А тот продолжал разливаться соловьём: - Все ли вы помните обычай Небесной Благодати, который позволял помиловать тех, кто срывался с виселицы? Народ закивал и загудел, переговариваясь. Но тут «священник» вновь поднял руки, и на площади установилась прежняя тишина. И мужчина снова продолжил: - Небесная Благодать помиловала этого мужчину. Кто мы такие, чтобы идти против неё? Ты свободен, - произнёс «священник», обращаясь уже к Климу. – Но отныне нет у тебя ничего – ни родни, ни имущества, ни имени. Мы изгоняем тебя из нашего города! Да будет так! - Будет!!! – в едином порыве взревела толпа. – Пусть убирается! - Изыди же, нечистый, проклятый! – закончил свою речь священник и рукой показал Климу куда идти. Клим с охотой показал бы в ответ средний палец, но усугублять и без того паршивую ситуацию не хотелось. Поэтому парень собрал все силы и двинулся вперёд. На сей раз никто не свистел и не кричал. Люди просто расступались перед Климом, образуя неширокое пустое пространство и сверля изгнанника презрительными взглядами. Клим собрал все силы и двинулся вперёд. Дразнить толпу ему совсем не хотелось, главное – выбраться отсюда, из этого проклятого города, а уж потом он разберётся, не может не разобраться… Он почти пересёк площадь, когда в лицо ему ударил первый плевок. Здоровенный мужик в кожаном фартуке скалился на него щербатым ртом, весьма довольный метким попаданием. Клим тряхнул головой и двинулся дальше, понимая, что пока толпу держит приказ священника, но если настроение переменится – его не просто заплюют, его разорвут на части. Господи, да что ж такого натворил этот бедолага? За что такая ненависть? И Клим медленно пересёк площадь и углубился в лабиринт городских улочек. То, что он идёт правильно, показывали два мужика в стальных нагрудниках, явно городская стража, которые пристроились следом и тычками в спину направляли Клима в тот или иной поворот. И горожане… На улицах тоже были горожане - их взгляды, полные ненависти, просто сверлили Клима, но что взгляды… Были и плевки, и брошенные оборванными мальчишками камни, пару раз его окатили помоями, а один раз, похоже, содержимым ночного горшка, но Клим упорно шёл вперёд, не делая попыток как-то очистить себя или защититься. Главное – покинуть город. Тогда эти уроды оставят его в покое… Но улицы казались бесконечными, и когда за очередным поворотом выросла сложенная из неровных, каких-то ноздреватых булыжников городская стена и окованные блестящим зеленоватым металлом ворота в ней, Клим вздохнул с облегчением. Наконец-то… Но судьба приготовила ему ещё одно испытание. Клим с трудом, спотыкаясь, дошёл до ворот, которые тут же брезгливо распахнулись. Не во всю ширь, просто оставив проём, в который он мог протиснуться. Клим направился к проёму и тут его догнала высокая тощая женщина в сиреневом платье с вышивкой. На голове у неё каким-то чудом держался головной убор, напоминавший перевёрнутую лодку, обшитый золотым галуном. С убора свешивалась ярко-зелёная полупрозрачная вуаль, практически скрывавшая лицо женщины. Следом за ней семенила низенькая полная служанка в сером чепце и таком же переднике. Служанка с трудом успевала за более длинноногой госпожой, к тому же она прижимала к себе увесистую плетёную корзину, прикрытую белой тряпицей. Женщина в сиреневом нагнала Клима и, остановившись прямо перед ним, приподняла вуаль. Ох, лучше бы она этого не делала… Личико женщины красотой не отличалось – маленькие, близко посаженные глазки, длинный прямой нос, узкие тонкие губы. «Как есть крыса!» - подумал Клим, ощутивший к женщине прямо-таки иррациональную неприязнь. Но он всё-таки остановился, надеясь непонятно на что. Может быть на то, что хоть что-то прояснится? Может, она не разделяет мнения всего города и хочет помочь? Зря он надеялся. Женщина презрительно скривилась и поинтересовалась: - Повезло тебе? Уходить собираешься? Убирайся! И отродье это забирай! Один кивок женщины – и служанка сунула оцепеневшему Климу свою корзину, действительно оказавшуюся довольно увесистой. Клим машинально корзину принял, белая ткань, прикрывавшая её, соскользнула, и парень с удивлением увидел внутри крохотное личико с закрытыми глазками и сосредоточенно сопящим носиком. Младенец! Это ещё что такое? - Но ведь это… Это же… - вырвалось у парня. - Да, это тот ребёнок, - отрезала женщина. – Неужели ты думаешь, что после всего, что произошло, я оставлю это отродье у себя? Да я скорее утоплю его в ближайшей сточной канаве! Забирай его и убирайся! Поднакопившиеся за время этой заминки зрители радостно заулюлюкали. Клим стиснул зубы, перехватил корзину поудобнее и сказал, обращаясь к женщине: - Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Я ничего не забуду. Та отшатнулась от парня, как от прокажённого, торопливо опустила вуаль и быстро исчезла в боковой улочке вместе со своей служанкой. Остальные зрители тоже перестали ржать и даже отступили на шаг. В их глазах явственно читался… страх? Но Клим не стал ждать, пока толпа очухается и засыплет его градом новых оскорблений и насмешек, - он торопливо проскользнул за ворота и оказался на самой обычной дороге, которая вела из города, блуждая между садов и полей. Корзина тяжелела с каждым шагом, но Клим упорно шёл вперёд. Младенец продолжал мирно сопеть, и Клим был благодарен хотя бы за это. Больше всего на свете ему сейчас хотелось найти какой-нибудь ручеёк или речку и элементарно помыться. После столь пламенных проводов Клим казался себе ужасно грязным. И он ничего не понимал. Абсолютно ничего.