Камень сердолик

И когда живот Палого Листа пронзила острая вспышка боли, он громко закричал, зовя стражников, ибо понял – скоро его малыш появится на свет. Стражники торопливо прибежали на зов, и на их бесстрастных лицах юноша впервые разглядел что-то вроде волнения, но задумываться об этом ему было некогда. Его тело скрутило сильной болевой судорогой, и дальнейшее он воспринимал фрагментами, сквозь призму этой боли. Стражники подхватили Палого Листа на руки и быстро, но стараясь не трясти, понесли внутрь. Палый Лист помнил только бесконечную лестницу, по которой они спускались вниз. Там, в самых глубоких подземельях Храма, он ещё никогда не бывал, но сейчас ему точно было не до любопытства. Тем более, что он не понимал, каким образом малыш появится на свет – ведь внешне Палый Лист оставался мужчиной, несмотря на растущий живот, и родить ребёнка так, как женщина, был не способен. Но новая судорога выбила все мысли из головы вообще. Наконец лестница закончилась, стражники пронесли юношу по длинному коридору и внесли в очень чисто прибранную комнату, ярко освещённую множеством светильников. Там его уже ждал брат Никело и ещё двое незнакомых Палому Листу жрецов – довольно молодых, но с такими же бесстрастными, как у стражников, лицами. Брат Никело рявкнул: - На стол! Одежду долой! – и стражники быстро положили юношу на стоявший посреди комнаты гладко отполированный стол, а двое жрецов быстрыми движениями сорвали, а кое-где и срезали с него всю одежду. - Зафиксируйте его! – коротко приказал брат Никело, и, обернувшись к стражникам, рявкнул: - Убирайтесь! Это не для ваших глаз! Убирайтесь и молитесь об этой заблудшей душе! Стражники, пятясь, покинули комнату, аккуратно притворив за собой дверь. А помощники брата Никело быстро прикрепили запястья и лодыжки юноши к специальным креплениям на столе, которые Палый Лист заметил только сейчас. - За-зачем?.. – с трудом простонал Палый Лист. - Затем, что тебе сейчас будет очень больно, глупое ты дитя, - спокойно ответил брат Никело. – Если бы здесь был отец твоего ребёнка, то всё пошло бы по-другому, но его нет здесь. Хотя… Может, послать за этим… Янгилем? Уверен, для него это будет полезный опыт, да и тебе будет легче… Палый Лист только головой покачал. Не потому, что не хотел выдавать Янгиля. Потому что он понимал, что малыш его вряд ли будет рад видеть рядом с собой того, кто предал его и его татта. - Как хочешь, - отозвался брат Никело. – Впрочем, он слишком далеко отсюда, чтобы у нас было время его дожидаться. Обработайте живот зельем, - обратился он уже к жрецам, и те стали протирать живот Палого Листа, который просто ходуном ходил от судорог, ставших, впрочем, чуть слабее, каким-то прозрачным зельем лёгкого зеленоватого оттенка с приятным свежим запахом. А брат Никело взял в руку тонкий хирургический и нож и мягко пояснил: - Я не знаю, как бы это проходило, будь у тебя рядом, кто сотворил это дитя. Мне не удалось найти достоверных источников на эту тему, а те, что имеются, либо испорчены, либо непонятны нам, но… Я нашёл описание, как извлекать дитя, если оно появляется на свет, такой приём используется и при родах женщин, если что-то им препятствует родить естественным путём. Лекари называют это «разрез Эригиля»*. - То есть, - с трудом произнёс Палый Лист, - вы разрежете мне живот и достанете малыша? - Верно, - отозвался брат Никело. – Но если женщинам перед этим обычно дают специальное обезболивающее зелье, то с тобой… С тобой так не получится. Для мужчин такое зелье не годится категорически, его компоненты… впрочем, это неважно, главное, что я буду делать разрез Эригиля, ничем не обезболивая. Тебе придётся терпеть. Ты готов? - Даааа… - прохрипел Палый Лист, его скрутила новая судорога. Конечно, он не был готов. Но он прекрасно понимал, что для малыша это единственный шанс появиться на свет живым и невредимым. - Тогда я начинаю, - сказал брат Никело. – Вдохни поглубже. Палый Лист послушно вдохнул… и тут пришла боль… Боль затопляла разум и длилась, казалось, целую вечность. Он только и мог, что мысленно твердить про себя, обращаясь к малышу: «Всё будет хорошо, хорошо, хоро…» Потом всё вокруг потемнело, боль, казалось, достигла своего пика и пошла на спад, а тьма рассеялась , когда Палый Лист не услышал, нет, скорее, почувствовал недовольный и сердитый младенческий крик. Где-то на периферии сознания он улавливал голоса: - Совершенно здоровый малыш… и выглядит, как любой другой… - А что вы хотели, бестолочи? Брат Готан, зашивай его скорее, не медли! А ты, брат Лонис, обмой младенца! Боль возобновилась, но сейчас она казалась лёгкой и почти переносимой, а тьма перед глазами стала рассеиваться. Палый Лист собрал оставшиеся силы и прошептал: - Покажите… покажите мне малыша… - Что он говорит? – спросил брат Никело. - Кажется, он просит показать ребёнка, - ответил один из братьев, доселе остававшийся безмолвным. Брат Никело склонился к лицу Палого Листа и спросил: - Ты действительно хочешь увидеть малыша? Может быть, не стоит? Ты не должен привязываться к нему, ребёнок принадлежит Храму. - Покажите… - прошептал Палый Лист на пределе сил. Брат Никело нахмурил брови и покачал головой, но потом всё-таки кивнул и сказал: - Поднеси ему ребёнка, брат Лонис. Помощник жреца приблизился, и Палый Лист увидел сморщенное красное личико, прилипшую к крохотному лобику прядь тёмных тоненьких волосиков, недовольно оттопыренные губки и упрямо сжатые кулачки с крохотными, словно игрушечными, пальчиками. Глаза малыша были зажмурены, но, когда его поднесли поближе, он открыл их и издал громкий недовольный крик. Палый Лист смотрел на своё дитя и не мог наглядеться. Глаза новорожденного оказались двухцветными, как у Фаэра, и имели необычный сиреневый оттенок, носик был крохотным и вздёрнутым, щёчки – пухлыми. Сын показался Палому Листу самым прекрасным малышом на свете, и он прошептал: - Можно я поцелую его… Один раз, только один… Я не буду больше просить… И он завозился, пытаясь подняться. Но не смог – запястья юноши были всё ещё прикованы к столу. Брат Никело нахмурился уже совсем недовольно, но всё-таки сказал: - Хорошо. Я не хотел причинять тебе лишних страданий, но раз уж ты так просишь, дитя, кто я такой, чтобы отказывать… И он снова кивнул жрецу, державшему на руках сына Палого Листа. Крохотное личико оказалось совсем близко, и Палый Лист поднял голову, прикоснувшись губами к бархатной нежной щёчке. Словно цветочный лепесток поцеловал. Малыш слабо заулыбался беззубым ротиком, а Палый Лист смотрел на него, не отрываясь, стремясь запомнить каждую чёрточку маленького личика. «Не забывай меня…» - послал он отчаянный мысленный зов. Взгляд ребёнка стал серьёзным и осмысленным, и Палому Листу на миг показалось, что его дитя всё понимает и тоже прощается с ним… Но нет, что может понимать новорожденный младенец, он забудет всё это, забудет навсегда, и Палому Листу никогда не удастся увидеть своего малыша… никогда больше. - Унеси дитя, брат Лонис. Кормилица в приюте готова? - Всё сделано, как вы приказали, брат Никело, - отозвался второй жрец. – Это надёжная, проверенная женщина. - Это хорошо, - задумчиво сказал брат Никело. – Уноси. Палый Лист жадно смотрел на сына, не замечая ничего вокруг, а потом… потом малыша унесли, и вокруг неожиданно не стало ни света, ни воздуха… Очнулся он уже в своей камере, рядом сидел молодой жрец в бирюзовой мантии с неширокой белой оторочкой по подолу, капюшону и рукавам. Выглядел он усталым, но когда Палый Лист открыл глаза, на лице жреца появилась радость, которая тут же сменилась всегдашней невозмутимостью. - Ты очнулся, еретик, хвала Небесной Благодати! Брат Никело был прав, корень ясменника смог нивелировать побочные эффекты… - Я… что со мной? – просипел Палый Лист. Голос ему повиновался с трудом, горло казалось сухим, словно несмазанное колесо у старой повозки. Молодой жрец напоил его из маленькой чашечки с длинным носиком и сказал: - Нервная горячка. Ты был между жизнью и смертью, но хвала брату Никело, он искусный целитель. Если бы не его экспериментальное зелье, ты бы уже был в аду, но неизречённая милость Небесной Благодати и искусство брата Никело дадут тебе возможность искупить свои грехи, еретик! Я и другие помощники братьев-целителей ухаживали за тобой три седмицы, но сейчас ты пришёл в себя и скоро будешь достаточно здоров, чтобы предстать перед капитулом Высших за свои прегрешения. - Не лучше ли было оставить всё, как есть, и не тратить силы на то, чтобы вылечить меня? Мне ведь всё равно грозит виселица… – сказал Палый Лист, не испытывая привычного страха перед жрецами. Он потерял всё, ради чего стоило жить, чего же теперь бояться? - Ты не прав, еретик! – важно ответил юный жрец. – Если бы ты умер, то умер бы нераскаянным, а Небесная Благодать в святости своей радеет о каждой заблудшей душе. И он поднял указательный палец, явно подражая кому-то из братьев и стремясь выглядеть старше и значительнее. Это выглядело… забавно, и если бы Палый Лист мог смеяться, он бы рассмеялся. Но и это умение он уже утратил. К тому же перед глазами вновь возникло крохотное личико, и душу оцарапала нестерпимая боль. - А что… - начал он вопрос, но тут в камеру вошёл брат Никело и одним движением пальца отослал целителя прочь. - Не задавай лишних вопросов, - сказал он. – Ты всё равно не получишь ответов. Забудь обо всём, что с тобой было, и подумай о своей судьбе, своих грехах и раскаянии. - Грехи… - горько усмехнулся Палый Лист. – Немного же я нагрешил. - Достаточно, чтобы быть повешенным высоко и сразу, - сухо ответил брат Никело, поставил на столик рядом с кроватью Палого Листа несколько склянок с какими-то зельями и продолжил: - Не спрашивай. А лучше усни. Тебе нужны силы. И помни – никаких вопросов. Не смущай юного брата – он всё равно не ответит тебе. Это запрещено. И с этими словами он покинул камеру, а юный жрец вновь устроился у постели больного. *** Прошло несколько дней. Физически Палому Листу стало лучше, но душа… Он не мог не думать о малыше, но это было так больно… Но спорить с помощниками брата Никело было бессмысленно. Они чётко выполняли всё, что было предписано – поили юношу зельями, заставляли есть пить, а когда он немного окреп – стали заставлять вставать с кровати и двигаться. Палый Лист не спорил. Постепенно он погружался в какое-то отупелое равнодушие ко всему, потому что знал твёрдо – жить ему незачем. Нужно только дождаться приговора… и тогда всё закончится. Мало-помалу брат Никело решил, что рядом с Палым Листом не требуется постоянного присутствия его помощников, и юноша всё чаще оставался в камере один. Он не знал точно, сколько прошло времени, не знал, день сейчас или ночь… Палый Лист просто медленно угасал душевно, выгорал, оставаясь пустой оболочкой. Но однажды дверь камеры отворилась, и в неё торопливо вошёл… брат Иммаир. Палый Лист даже выпал из своего обычного безразличного состояния, он очень давно не видел брата-расследователя, во время болезни тот не навещал его, что же привело его сейчас? - Мне пора на суд? – единственное, что пришло в голову юноше. - Нет, - быстро ответил брат Иммаир, и Палый Лист отметил, что жрец выглядит плохо, словно и сам тяжело болен. – Но ты должен встать и одеться. И он протянул Палому Листу длинную тунику, мантию коричневого цвета – такие носили младшие жрецы-работники и мягкие короткие сапожки. - Быстрее, - сказал брат Иммаир. – Ты ведь хочешь видеть своё дитя? *Кесарево сечение.