Все силы души

Эдогава издалека видит изящную фигуру среди серого бетона — и отступает назад, замирает, не в силах ни сдвинуться, ни вдохнуть. Накахара — лесной пожар, воплощение превосходящей силы, он убьёт не задумавшись, избавится от досадной помехи, лишит агентство сверхдедукции; рискованный план против мафии начнется и закончится здесь — разве нельзя было создать план получше? Рампо небрежно дергает головой, больно закусывает угол рта, прогоняет наваждение. Страх — закономерная реакция на опасность, но поддаться ему — это проиграть еще до столкновения. Рампо много раз преодолевал это, не давал беспомощной слабости помешать его работе, и сейчас он делает то же, что и всегда: глубоко вдыхает, опускает веки, приказывает себе: выпрямись, расправь плечи, открой глаза, смотри внимательно, не отводи взгляд. Оружие Накахары — сила и способность, оружие Рампо — уверенный блеф и чужая книга, и этого будет достаточно. Для детектива нет ничего невозможного. — Дивная шляпка, — протягивает Эдогава, замерев внутри, изобразив самую жуткую из самоуверенных ухмылок. Накахара останавливается, растерянно смотрит перед собой — и Рампо видит недовольное мальчишеское лицо, сухие блестящие глаза, а в них — непонимание, ожидание подвоха; это легко читать, а спровоцировать мафиози оказывается еще легче: достаточно пары колких фраз и одного вопроса, а потом они оба исчезают, падают в золотую бездну исписанных страниц. …И мир в этой бездне — воплощенный кошмар. Его сюжет сломан, искажен, лишен всякой логики, он весь — нагромождение коротких сцен, бессмысленных разговоров, кислотных галлюцинаций. События идут стремительно и бессвязно, убийцы и убитые меняются местами, происходящее — лихорадочный бред, а не связный текст; вскоре Рампо измучен бессмыслицей, истощен игрой в неизвестность, теряет нить рассуждений. Он признает поражение — и позволяет застрелить себя, чтобы обличить очередного преступника, чтобы больше не наблюдать этот скверно написанный фарс. Вопреки здравому смыслу, это и есть решение загадки: перед глазами мерцают золотые искры, книга выпускает его в мир живых. Рампо открывает глаза, сидя на столе в пустой комнате — той самой, в которой недавно выиграл дедуктивную игру. Детектив устало опускается вниз, ложится спиной на стол, скидывает на пол бумаги: воздух реального мира давит на него морской водой, в ушах звенит от тишины. — Это было ужасно, — протягивает он глухо и зло. — Я не видел ничего хуже, разве что… нет, даже сравнить не с чем. Этот сюжет будет моим новым эталоном для бреда сумасшедшего. Хорошо, что все закончилось. — Welcome back, Rampo, — тихо звучит в ответ. Эдогава оборачивается: По сидит за столом, совсем близко, на его лице печаль и тревога, на его коленях — проклятая книга, ее беспокойное золотое мерцание. Если протянуть руку, можно ударить его по лицу. Горе-писатель это заслужил, но Эдогаву волнует не это: — Который час? Нет, не это важно, — Рампо резко садится, пытается что-то сказать, замолкает: надо сосредоточиться. Да, пришлось потратить много нервов, но По от этого не стал понимать японский. Минуточку, надо вспомнить подходящие слова. Спрашивает снова: — Что с агентством? Я просил держать тебя в курсе… — Оба главы живы, — тихо перебивает По. — Крысы арестованы, их главу допрашивают. Сейчас почти восемь утра, и никто из твоих друзей не пострадал… и из мафии тоже. Рампо пару секунд молчит; его взгляд прикован к золотым отсветам на руках писателя, но глаза ничего не видят. — Отлично, — наконец произносит он. Рот расплывается в улыбке, сердце стучит так быстро, что отдается в висках. — Теперь агентство в безопасности. Как и мафия. Как и весь город! Пока шла суматоха с битвой, главы ушли из своих палат и противостояние потеряло смысл. Все как я планировал — не точно так, но иногда достаточно задать правильное течение… Рампо говорит и говорит, весело болтает ногами, его слова мешаются со смехом, рассыпаются как водяные брызги. Он думает: надо полистать сообщения, восстановить картину событий; или нет, пускай По расскажет — он смешно путается в именах; или нет, надо позвонить директору… Замолкает на полуслове, опирается локтями о колени: воздух начинает обжигать горло, и на языке привкус железа, и каждый вдох шумит в ушах как далекий шторм. Эдогава не поднимая глаз знает выражение беспокойства на лице писателя: восковая бледность, сведенные нервной судорогой губы, черные кудри не дают блуждающему взгляду вырваться из темноты. — Ну вот, смотри, — с трудом произносит он, голос трясется. — Нервы меня все-таки сломали. Рампо горбится сильнее, прячет лицо в ладонях, но без толку: под кожей расползается острая дрожь, боль в глазах становится белой и соленой, и хочет выплеснуться наружу. Эдогава упрямо скрипит зубами, давит пальцами темноту под веками — горячо, и мокро, и глупо. На его плечо мягко опускается узкая ладонь, печальный голос По раздается совсем тихо, совсем рядом: — Все хорошо, Рампо, все закончилось. Ты можешь вернуться домой и увидеть директора. Все было так, как ты задумывал… Эдогава на это никак не откликается, прячется в собственных ладонях. Каждая его мысль сломана, неподвижна, кричит без слов, и он сам оглушен, ослеплен; безотчетно тянется к запястью на плече, цепляется за него негнущимися пальцами, сдавливает — нет, не то; тянется выше, своей ладонью под чужую — бесполезно, в руках у писателя нет тепла. Что-то внутри обрывается, и не получается вдохнуть: весь воздух мира стал водой, стал солью, стал острым песком, воздух приносит страдание — и Рампо пытается его выкашлять, хватается обеими руками за горло, пытается пальцами протолкнуть… — Nothing can hurt you, — слышится издалека, слышится шум дождя, слышится неспокойное море. Эдогава говорит себе сосредоточиться — бесполезно: слова потеряли силу, разум отравлен, чувства в смятении. Прохладное касание едва чувствуется, как сквозь толщу воды, — Эдгар отнимает его руки от шеи, аккуратно берет ладони в свои, опускает их вниз, и Рампо слушается. Чужая рука берет его подбородок, вторая ложится на щеку, невесомая, не несущая тепла, свет солнца на водной глади. — Посмотри на меня, — просит По, осторожно приподнимает лицо детектива. — Прошу, посмотри на меня. Рампо открывает веки, больше не отводит взгляд, видит его лицо совсем близко — и опять эта бледность бросается в глаза. Слова теряются, сливаются в шелест волн, и Рампо не сразу, с трудом различает твердую просьбу: — Я буду считать до восьми. Старайся вдыхать на три, а выдыхать на восемь, и тогда… твоя тревога пройдет. «Сейчас ты еще будешь мне указывать, как дышать, » — раздраженно думает Рампо, но сказать не получается — из горла рождается только жалкий свистящий звук, и детектив только трясет головой: не буду. — Пожалуйста, вдыхай на три, выдыхай на восемь, — голос тихий и властный, из него исчезла вся потаенная дрожь; это странно, такого раньше не было — и Рампо слушается. По считает вслух, мягко поднимает и опускает пальцы на его щеке, и это длится долго; Рампо успевает заскучать, начать замечать детали. Например, одна половина его лица стала горячей, а вторая холодной, и это раздражает — как и то, что у Эдгара виден только один глаз, и он непонятного цвета. Это светлый синий? Пасмурный серый? Голубой и лопнувшие сосуды? Тоскливо думается: Эдгар красив, когда не прячет лицо, а вот Рампо совсем не привлекателен. Хочется спрятаться снова, закрыть лицо; взгляд скользит по мягким волосам, по правильному лицу, по тонкой линии губ, — и Рампо продолжает смотреть, завороженный, и дает смотреть на себя: застывшего, перекошенного, с трясущимися губами. Стихающая паника мешается с раздражением, и в голове тесно, и шумно, и ненастно; хочется сказать что-то грубое, лишь бы наваждение исчезло, но Рампо дышит покорно чужим словам: три-восемь, три-восемь, повтори сначала. Что за глупость. Сначала каждый вдох тяжелее всего морского песка, потом — обычная нелегкая работа, а вскоре Эдогава привыкает, и ему становится невыносимо скучно. Он с трудом цедит соленый выдох сквозь зубы, пару раз немо открывает и закрывает рот, не выдерживает, с размаху ударяется лбом об плечо По, и наконец получается разбить собственное молчание; слова тянутся жалко и хрипло: — Как же мерзко я себя чувствую. — Все хорошо, — откликается Эдгар, не отодвигаясь, не меняясь в лице; Рампо зло вытирает глаза тыльной стороной ладони, шмыгает носом: — Гениальный детектив распустил нюни, вернувшись из своего убежища и услышав, что его план сработал! Он сидел в безопасной книге, пока его друзья рисковали всем, зато все прошло как он задумывал, — и вот что я называю боевым духом, и ничто иное. Ну и глупость, правда? Настолько свежа и нова, что я позволю тебе использовать ее в своих рассказах! Что за бессмыслица… — Неважно, где ты был во время битвы, — шелестит Эдгар, и в его голосе впервые слышно что-то помимо печали. — Самоотверженность, смелость, тяжелая работа, — все они ничто, крепости на песке, тебе ли не знать! Никакие ресурсы не способны принести победу, если не связаны одной стратегией. Представь: вот бы ты был на острие битвы, и бросился грудью на пули, и позволил Накахаре раздробить тебе кости… Он смущается и замолкает, и Эдогава спрашивает: — То что? — Т-ты бы умер? — говорит Эдгар, не понимая, серьезен ли вопрос. — И эта смерть была как гимн шутовству? Враги агентства могут праздновать смерть архитектора их печалей? Рампо против воли улыбается, прикрывает рот ладонью: — Я не единственная светлая голова в агентстве, но ты говоришь правильно. Пожалуй, заменю табличку на рабочем месте на «the Architect of their Sorrows». И прямо сегодня, раз уж утро и я собираюсь в агентство. Твоя работа тоже закончена, Эдгар… и ты идешь со мной! Ты же не хочешь, чтобы парень в стильной шляпе вылез из книги и разбил тебе лицо. И Рампо вскакивает со стола, шатается, тянется взять писателя за руку, но тот торопливо отдергивает ее, делает шаг назад. — Мне лучше остаться. — В этой огромной пустой комнате? — Рампо делает еще шаг, берет писателя за оба запястья, и чувствует горечь, когда Эдгар снова пытается отстраниться; ничего, у детектива крепкая хватка. — В этой комнате? Брось это. Ты не любишь праздники и думаешь, что мы опять устроим шум и столпотворение? Конечно, ты прав, мы устроим много чего. Но ты имеешь право… ты должен там находиться. Твоя помощь принесла нам победу, и я не намерен… — Тут н-не одна комната, и я рад был помочь, и спасибо за приглашение, — Эдгар сбивается на невнятную скороговорку, и смотрит в сторону, краснеет и бледнеет одновременно, и это жалкое зрелище. — Но мне будет лучше, но я, но… ах, уже в словах путаюсь… мне лучше остаться здесь, потому что… как сказать? Но Рампо уже отметил все детали, он все понял, он порывисто отворачивается от писателя и с силой прикладывает руку ко лбу — получается звонкий звук пощечины. Что за болван, не мог сразу смотреть внимательно?! Рампо закатывает глаза и глухо гудит из-под руки: — Отказываешься идти со мной, потому что, во-первых, сейчас раннее утро и ты спишь днем, а во-вторых, последние сутки ты следил за книжными смертями, не давал сюжету завершиться и выпустить нас наружу. Я прав? Конечно же я прав. Рампо раздраженно замолкает, дает тишине неловко повисеть пару минут, и в одно резкое движение разворачивается, и складывает руки на груди: — Все равно пошли в агентство! Я не хочу вот так просто уйти и оставить тебя здесь. — Что не так? — пальцы Эдгара взлетают к вискам, он опускает голову, горбится сильнее обычного. — Меня не тяготит одиночество. Сейчас… в тот момент, когда ты сказал «идешь со мной», на меня навалилась вся усталость, которую я не замечал. Ты уйдешь, и я засну, и ничего страшного не произойдет. — Одиночество не тяготит, от кого я это слышу! Оно уже не будет прежним: это стало ясно, когда ты пришел в агентство. Я не знаю… ну нет, мне не интересно, почему для меня… почему важно, чтобы ты не оставался один. Да, я тебя недолго знаю, но считаю своим другом! Может, немного больше. Или немного меньше — не люблю залезать в такие детали… Ну вот, смотри, я уже и сам в словах путаюсь. В общем, оставь свое печальное одиночество. Идем, Эдгар? Рампо протягивает руку — пустая ладонь, ворох обещаний без слов, — и сердце опять стучит громко и быстро, но не от надвигающейся паники, от другого, далекого и долгожданного. — Как ты… Эдогава с замершим сердцем наблюдает: вот писатель идет розовыми пятнами, вот сцепляет руки перед сердцем, вот пытается что-то сказать, и слова предают его, и он едва заметно улыбается, и выдыхает слабо: — Идем, Рампо. В ладонь детектива опускается прохладная рука, и он тут же сжимает ее крепче, и на лице сама расцветает самая дурацкая из победных улыбок, и Рампо тихо смеется: — Вот это был правильный ответ.