Фергюс Мур и демонетта

      Мур поднимался на стены крепости, чтобы определить направление ветра. Погода переменилась. Два дня до этого дул сильный ветер, почти штормовой, ночью вспыхивали зарницы и грохотали далекие громы, а вечерами на самом горизонте над кромкой леса летели длинные вереницы темно-сизых клочковатых туч, похожие на бесконечную кавалькаду всадников. Гривы облачных коней стелились по ветру. Охоту сопровождали стремительные своры собак и соколы, которые парили над процессией как маленькие тучки. Если прислушаться, то в наступающей ночи можно было различить далекий вой и лай. В те дни в воздухе сильно пахло сыростью и лесом. Потом западный ветер стих и лег штиль. Ночи стали звездными и душными. Но Мур смотрел в небо и видел там не только привычные очертания созвездий и блеклых пятнышек галактик, но и совсем не местные пылающие туманности, которые заволакивали половину небосвода. Таких объектов не должно было быть в этой части реального Космоса и на следующую ночь они не появлялись вновь, но зато появлялись другие картины — всходило сразу несколько лун, каких не было у этой планеты, а иногда мерцающие точки на небе соединялись лучами как на схемах звездных карт. На этот ужас нельзя было смотреть слишком долго. В конце концов это означало только то, что человек и так хорошо чувствовал — варп-шторм продолжал бушевать. Делирия — эта неспокойная планета — балансировала на самой кромке реальности, почти у границ Мальстрема, и такую погоду приходилось пережидать. Пиратствующая варбанда Детей Императора, которой условно принадлежала эта дикая планета, снова встала лагерем в полуразрушенной крепости на опушке леса. Пока навигация в варпе была невозможна, Астартес оставалось только ждать окончания бури, прежде чем снова отправится в набег. Для рабов-людей, которые относились к военизированной части Культа, пребывание на поверхности было почти отпуском, хотя бы потому, что находится на родной планете было для них не так опасно, как бороздить космос и участвовать в бесконечных сражениях. Они использовали это время для охоты и пополнения продовольственных запасов. Мур был одним из военачальников Культа. Не так давно на него пала метка Слаанеш, от чего его авторитет в среде хаоситов-демонопоклонников сильно возрос. Теперь его не только боялись за дикий нрав, но и начали прислушиваться к его мнению, хотя он по прежнему слыл кем-то вроде блаженного. Были те, в том числе и предводитель варбанды — лорд Мальдорор, кто пророчили Муру апостольский чин, но он сам не слишком рвался к власти, а получив благословение свыше, только тем и изменился, что начал проповедовать. Теперь был ясный ранний вечер, и Мур снова вышел на стену. Прошлой ночью он не решился идти на охоту — в лесу было неспокойно, к северу от крепости в болоте блуждали огни и, когда часовые поднимались на сторожевые башни, кто-то со стороны опушки начинал звать и плакать жалобно и заунывно. Муру казалось, что из чащи доносится голос, который выкликает его имя. Парень прислушивался, всматривался в заросли, но отчетливо слышал только перекликающихся птиц. Сегодня было лучше — тише и яснее. Спокойное солнце мирно клонилось к горизонту в обрамлении высоких перистых облаков, которые обещали и на завтра штиль и ясную погоду. По ступеням башни глухо застучал посох, и скоро на стену поднялся старик Макгонаголл. Он был нынешним предводителем Культа, и, несмотря на почтенный возраст, оставался грозным воином и опытным тактиком. Еще он немного умел колдовать, говорят даже, ночами обходил периметр крепости в зверином облике, хотя самих превращений никто никогда не видел. Макгонаголл, сгорбленный летами, носил на широких плечах пятнистую шкуру ягуара, а боевой посох его украшали кости и акульи зубы. Старик встал у бойницы рядом с парнем и оба задумчиво посмотрели на небо. Небо уже начинало закатно румяниться. Ни ветерка не тревожило кроны деревьев внизу, но оба человека хорошо видели особым зрением, как бушует там в вышине Иматериум, и как реальность закручивается в спирали и рвется со страшным треском эфира. — Собрался в лес? — спросил Макгонаголл кивая на ружье на плече Мура. — Да, — ответил парень, — очень хочется есть. Пока культисты обитали в лагере на планете, то старались жить только охотой и товарным обменом с соседствующими деревнями, не трогая запасов. Они почти все были родом из этих самых местных племен, поэтому деревенские охотно менялись со счастливчиками, которых избрали для службы божественные Астартес, выменивая у них еду на патроны и батареи. Выменянное продовольствие могло хранится долго и откладывалось впрок, поэтому охота была в приоритете. И она шла неважно поблизости от развалин крепости. Нужно было углубляться в лес. Старик и молодой мужчина оба задумались о том, что можно принести с охоты. Мур хорошо знал, какая дичь водится в этих местах, какие виды пугливых травоядных животных выходят пастись в сумерки, и какие большие птицы устраивают ток под светом луны. Он представил, как с куска оленины, надетого на вертел, на угли капает жир и течет сок, и как можно будет запечь утку в золе и какой при этом будет стоять дивный запах. Рот его наполнила слюна. Он сглотнул, поправил ружейный ремень и стал думать о том, хорошо ли организовал своих людей. Сейчас он командовал отрядом в двадцать бойцов и на сегодняшний вечер позволил покинуть крепость семерым, а это значило, что на несколько дней едой отряд точно будет обеспечен. А если он сам сегодня добудет оленя, то и на всю неделю, а заднюю ногу можно будет послать лорду на стол… Поймав себя на мысли о лорде, хотя зарекался о нем вспоминать, Мур мгновенно разозлился и, сжав руку в кулак, скребанул когтями по каменному парапету. — Сегодня хорошая погода, — сказал он, сообразив, что беседу надо поддерживать, — и всё благодаря твоим ухищрениям, босс. Как только ты повесил эти штуки, сразу улегся ветер с запада. Не хочу упускать возможность. — Это правда, — сказал Макгонаголл с тайным самодовольством, — и кстати о ухищрениях. Он достал из-за пазухи амулет хорошей погоды, свернутый из обрывка ткани и ниток, и подвесил его к натянутой бечёвке рядом с несколькими такими же. — Ясно будет ещё пару дней, — сказал он, — это для верности. Эх… — он вздохнул печально и покачал головой. — Это — ерунда. Это — игрушки в сравнении с тем, что может делать настоящий колдун. Помню, дед рассказывал мне, что мог сотворить с помощью магии пресвятой Проповедник О’Двайер. Он завязывал ветра варпа в простой платок: развяжешь один узел — и из портала выйдут прекрасные демоны Принца тебе на помощь, развяжешь второй — буря собьёт вражеского навигатора с пути, но если рискнёшь развязать третий… тогда никто не сможет точно предугадать где и когда выбросит тебя из варп-шторма. Мур нахмурился и промолчал. Рассказы о легендарном Проповеднике его очень увлекали, но и смутно тревожили. О’Двайер, живший несколько сотен лет назад, как принято было считать, нёс на себе марку Слаанеш и был великим человеком. Теперь Темный Принц отметил Мура, его одного, из многих сотен рабов. Мур с ужасом вспоминал тот день, когда это случилось. Душой он понимал, что это — было прекрасно, и что это великий дар, но сердце его всякий раз вздрагивало и холодело от одной мысли о том, как это было, и том, благодаря кому это, собственно, произошло. Что давал ему этот божественный поцелуй? Да, он стал сильнее — это нельзя было отрицать. Он стал быстрее соображать, скорость его реакции увеличилась, как и возможности тела. Он начал видеть и лучше и больше. И, что немаловажно, теперь его практически невозможно было убить из-за возросшей регенерации и полученной невосприимчивости к ядам. Несмотря на все эти явные преимущества, Мура радовало только одно — то, к чему он всегда стремился и, наконец, получил, — теперь он на самом деле лучше и глубже понимал саму суть Слаанеш — своего прекрасного Бога. Однако осознание этого понимания прибавило ему и ответственности. Словно груз теперь давил на его плечи. Нужно ли ему теперь делиться с другими всем, что он знал и чувствовал, как это делал Проповедник? Мур рассказывал другим культистам о своем трансцендентном опыте, но ему не нравилось это делать. Слаанеш была чем-то совершенно сокровенным, чем-то, что принадлежало ему одному и грело его сердце. Ему было приятно, что Она его выбрала, и чувство ревности вызывала мысль, что Дети Императора, к примеру, тоже были ее избранниками. С Астартес сложно было равняться простому человеку, даже О’Двайер и тот был убит космодесантником. Не потому ли, что Она любит Астартес больше? Мур нехотя заставил себя подумать о лорде Мальдороре, и один этот образ привел его в бешенство. Парню не давала покоя мысль, что он по гроб жизни обязан Мальдорору, за то, что тот, сам того не желая, но помог ему получить благословение. С тех пор все мысли, вся жизнь Мура крутились вокруг лорда, он всегда знал, где лорд находится, размышлял о том, чем сейчас тот занят, думал о нем с тайным наслаждением и люто его ненавидел. — Слушай, Фергюс, — сказал Макгонаголл, — а не подождать ли тебе до завтра? Посмотри что делается! Реальность нынче будто пленка, ткни пальцем — порвешь насквозь. Я знаю, что в этих лесах ты не боишься ни одного зверя, но демонов, я тебе зуб даю, там пруд пруди. Демонетки Садовницы совсем озверели — утаскивают парней и девушек. В храме Фулгрима служат литургию уже четвертую ночь к ряду… завтра как раз уже угомонятся. Но варп с ними с демонеттами! Что ты будешь делать, если в реальность полезет какая-нибудь другая дрянь? Мур посмотрел на старика спокойно и меланхолично. — Напиши мне изгнание, — сказал он, — и я выгоню ее к черту. Макгонаголл хрипло рассмеялся. — Ты ведь и правда ничего не боишься, а, парень? — спросил он и, поразмыслив, добавил: — Ну, ладно! Пусть ты и протаскаешься по чаще всю ночь, но зато точно завтра прилично пообедаем. Старик вынул из сумки на поясе блокнот с отрывными листами и несессер, в котором хранил перья и чернильницу. Обмакнув широкое стальное перо в чернила, он размашисто и длинно вывел на бумаге заклинание изгнания демонов на одном листе, вырвал его и нарисовал на следующем печать успокоения. Оба листа он, прежде помахав ими в воздухе, чтобы чернила не смазались, вручил Муру. Тот спрятал полученное в нагрудный карман и поблагодарил старика. — Пойду, — сказал парень, — устрою засаду, пока еще не стемнело. *** Через полуподвальные помещения можно было выйти к тем единственным дверям, которые вели сразу на задний двор. Когда-то здесь располагались хозяйственные постройки, а дальше был сад, огороженный стеной. Теперь все внешние стены обвалились, от них остались только разрозненные камни, а дикая растительность беспрепятственно вторглась на территорию крепости. Мур вышел из-под высокой арки. По неглубокой канавке тек ручей, в который стекались все водоемы, располагающиеся внутри замка, а так же и канализационные воды, и всё это стремилось в овраг неподалеку, чтобы слиться с лесной речкой. Там негромко шумела вода. Парень направился прямо, собираясь по знакомой тропинке пройти двор насквозь. Но почему-то этой давно проложенной тропы больше не было. Густые кусты дикого шиповника и невысокие деревца были на месте, но дорожка забирала резко вправо. Мур подчинился этому движению и оказался снова возле стены — тут она была совершенно глухой, путь снова поворачивал к лесу, но скоро опять уходил вглубь двора, а на нужном направлении деревья вставали сплошным строем. Скоро парень обнаружил себя вовсе в незнакомом месте, по крайней мере в этой части заброшенного сада он точно раньше не бывал. Мур оглянулся — стена и башни нависали над двором, ориентируясь по ним, можно было сказать, что он отошел совсем недалеко. Но под ногами почему-то были неровные старые плиты мощения, между которыми зеленели мох и ползучий тимьян, а тропинку обрамляла живая изгородь и она была явно подстриженная. Молча удивившись, Мур отправился дальше и скоро вышел на уединенную поляну, залитую ярким солнечным светом. Лучи золотого закатного солнца косо падали в этот уголок сада из-за неплотных зарослей шток-роз, поэтому здесь ещё был день, когда как за другими поворотами уже лежали синие сумерки. Поляна с двух сторон углом была огорожена плотной высокой стеной темно-зеленого самшита — и только в самом углу имелся арочный проем из которого и вышел Мур, — и с двух других сторон — кованой решеткой и кустами парковых роз и мальв. На самом верху решетки сидел большой белый павлин, и его сложенный веером ажурный хвост на темном фоне листвы походил на кружево, сплетенное из паутины. Рядом стояла широкая мраморная чаша — поилка для птиц. Возле воды и возле цветов как маленькие изумруды роились золотисто-зеленые орхидные пчёлы. Все это заставило вспомнить слова старика о Садовнице: «утаскивают девушек и парней». Впрочем, Мур подумал об этом фоном. Он на самом деле мало чего боялся и прямо сейчас тревоги не чувствовал. — Я здесь, чтобы добыть что-нибудь, — сказал Мур павлину. — Как видишь, выйти в лес я не могу. Павлин посмотрел на него, слегка поворотив свою царственную голову, лениво взмахнул крыльями, спорхнул с решетки вниз и скрылся из вида. Человек пожал плечами, вздохнул и двинулся через кусты напролом. Он оцарапался о розы — внутри кусты были как кольца колючей проволоки — но вышел таки к знакомому обломку стены, рядом с которым всегда лежал большой разбитый вазон. Вот и разросшиеся лозы ежевики на груде кирпичей. Мур понял, где он сейчас, но совершенно не понял как он тут оказался. Наконец, он выбрался со двора, но на этом странности не закончились. Кругом замка лес был хоженый-перехоженый, животные, которых беспокоил запах человеческого жилища, забредали сюда редко, поэтому и подстрелить что-то крупное не представлялось возможным. Нужно было отойти хотя бы километров на семь-девять. Представляя, куда отправится (у него был один водопой на примете), Мур шёл по неширокой лесной дороге. С юго-запада по лесному периметру крепость опоясывала речка, будучи последней линией обороны. На берегу на равном расстоянии друг от друга стояли совсем замшелые уже камни с выбитыми на поверхности защитными рунами. Сначала дорога шла вдоль речки, потом поток нужно было переходить вброд. Двигаясь бодрым шагом, Мур краем глаза заметил, что на противоположном берегу появилась тёмная фигура, возникнув как бы внезапно. Вот её не было — и вот она стоит, выплыв из-за древесного ствола. — Фергюс… — позвал женский голос. Мур остановился. На той стороне стояла демонетта. — Фергюс, помоги мне перейти через ручей, — попросила она. *** — Это прекрасно, что мы можем жить так близко друг от друга, — сказал лорд Мальдорор Веге, — но не думала ли ты, госпожа, что можно углубить наше с тобой сотрудничество? — О чём ты говоришь, лорд? — ответила она, подняв бровь, вопросом на вопрос. — Моих бойцов с каждой новой кампанией больше не становится, — продолжил десантник уверенно, готовый к тому, что демонетта станет юлить, — я хочу заключить контракт. Твои девчонки превосходно увеличат мою боеспособность. — Это будет недёшево, — туманно ответила Вега. — Чего бы ты хотела? Жертв? Я могу сделать так, что ты получишь сотни человеческих жизней. — Я и сама могу их получить, лорд, — возразила Вега и, слегка откинув голову и отставив кисть, посмотрела на свои ногти. — Но, сам знаешь, абы какие души мне ни к чему. — Отчего только все поклонники Тёмного Принца такие капризные? — проворчал Мальдорор сокрушённо. Вега рассмеялась: — Не знаю! Лодрд и демонетта дошли до садовой скамьи и присели. Скамья была каменная, старая, уже расцвеченная пятами лишайника и мхом у самой земли. Над скамьёй раскинулась широкая арка, и с одной стороны по ней были пущены длинные плети розового куста. Розы на нем были крупные, с остро изогнутыми лепестками и совершенно белые. Вега сорвала одну розу, понюхала и протянула её лорду. Мальдорор взял, посмотрел совершенно невидящим взором и тоже рассеяно понюхал цветок. Демонетта глядела на космодесантника внимательно и хищно, вперив в него свои неподвижные янтарные глаза с вертикальным зрачком, но тот не замечал этого пристального заинтересованного взгляда. Вега хитро улыбнулась одним уголком губ. Она понимала, что он захвачен собственными мыслями, тяжёлыми, как жернова, которые тянут его глубоко на дно. Садовница была настолько могущественна, что везде, где появлялась, искажала пространство под свои, только существам из варпа понятные нужды. Там, где она являлась, начинали благоухать цветы. Она распространяла вокруг себя опьяняющую ауру своего Божества и сама являлась частью Его непредсказуемой воли. Вега всегда нежно светилась будто эфемерный обитатель глубин или хрупкое насекомое, живущее в самом сумраке леса. Её кожа перламутрово переливалась, как и её одежды, русые волосы тяжёлыми волнами падали почти до земли, когда Вега сидела, и горели золотом в лучах низкого солнца. В диадему, что лежала на волосах, вплетались гибкие стебли белых кувшинок и розовые крестообразные цветки маттиолы, пахнущие тяжело и сладко. Оттого, видимо, вокруг головы Садовницы постоянно стремительно и носились серые металловидки-гамма с мраморными крылышками и ползали по её лицу, шее и груди. Мальдорора не интересовали ни мотыльки на декольте, ни роза в его руке, ни сама Вега, хоть он и рассчитывал как-нибудь заполучить возможность призывать её войска на поле боя. Над ним довлело нечто совершенно неподъёмное. Сам лорд Хаоса был огромной машиной убийства, закованной в прекрасно работающую и великолепно украшенную силовую броню. Его доспехи сочетали в себе угольно-черные и ярко-пурпурные элементы, были отделаны сталью и золотом, редкими драгоценными кристаллами, а так же имели на себе такие детали, вроде проглядывающих костей, раковин моллюсков и ветвей кораллов, которые, казалось, сами проросли в керамите и металле, а не были вмонтированы в него. На правой руке, сплошь покрытой многими шрамами, он не носил наруча и латной перчатки. Когда-то Мальдорор был красив простой мужественной красотой воина, но варп искажал его, медленно и верно превращая в чудовище. Он был бледен, суров, черные тени лежали в глубоких глазницах. Радужка его глаз когда-то светло-голубая теперь была почти белой, и на этом фоне блуждал острый чёрный зрачок. — Я потерял слишком многих, — негромко проговорил Мальдорор, как бы думая вслух, — а те, кто остались — слишком опасны. — В этой банде — никто не сможет заменить тебя, — сказала Садовница. — Не давай им расхолаживаться. Если они будут заняты сражениями, у них не останется времени, чтобы думать и хандрить. Да и вообще, чего тебе переживать? Тех своих воинов, которых ты не смог заставить полюбить себя — ты задавил авторитетом. Конечно, есть и такие, кто из-за своей консервативности не уважают тебя как лидера. Но они же тебя и боятся. И это лучше, ты ведь понимаешь? — Да. — Пока ты ведешь их в бой — ты удовлетворяешь их потребности. Сделай так, чтобы им некогда было плести интриги, и так ты обезопасишь себя от тех, чьи запросы к тебе, как к командиру, слишком высоки. А остальным — им больше ничего и не нужно, дай им только убивать и грабить сколько им хочется, а потом немного времени, чтобы насладиться осознанием, как же в сражении они были хороши. Так или иначе, повторяю я тебе, ты возглавляешь эту банду по праву сильного, и, пока что, это право оспорить некому. — Демоны лгут. — Я сказала правду. — Я знаю. Но правда в том, что ты мешаешь её с ложью. Я давно живу, и слишком хорошо успел узнать ваше непостоянное племя. Ты говоришь лишь то, что я хочу услышать. Вега виновато улыбнулась, признавая свою попытку слукавить, и положила руку ему на ладонь. — Да знаю я, что ты всё прекрасно понимаешь, — проговорила она горячо. — Но не могу отказать себе в удовольствии подольстить космодесантнику! Вы, Астартес, до того наивные существа и до того простые, что манипулировать вами не составляет труда. Стоит только сказать: «ты — прекрасный воин и страшно силён», как десантник уже расположен к тебе и подкуплен. — Мне приятна твоя лесть, госпожа, — проговорил Мальдорор, улыбаясь, хотя в его ледяных глазах не была и намека на улыбку. — Но в своей силе я не сомневаюсь. Беспокоит меня другое — как мне своё положение сохранить. Меня, видишь ли, устраивает моё положение. Я привык командовать и я это делаю хорошо, недаром в былые времена мне была доверена рота элитных воинов и я носил звание капитана! О, былые времена! Будь проклято это тысячелетие! Сейчас нигде нет никакого порядка! Сказав это, Мальдорор горько и саркастически рассмеялся. — Видно, я плохой хаосит, раз так говорю, — сказал он. — Но меня выводит из себя, что награды за заслуги распределяются по непонятной мне системе. Я — профессионал, варп подери, я — офицер лучшего легиона Астартес, который существовал когда-либо! И мной может командовать только мой Отец. И больше никто! Я не собираюсь подчиняться какому-то выскочке-капитану, который якобы наследовал титул Вармастера и избран Четырьмя. Я не встану под знамена наглых юнцов, которые не знаю что такое Великий Крестовый Поход, которые не видели настоящих войн и не были закалены в огне Ереси! Что такое их жалкое трусливое предательство по сравнению с тем, что совершали мы когда носили гордое имя Легиона!.. Мы были лучшими во всём! — проговорил лорд с чувством, делая ударение на каждом слове. — Мы были лучшими! Довести до совершенства всё, за что берёшься — вот достойное кредо! Каждый признавал, что дети Фулгрима — лучшие. Во всём! Даже в преступлении! Даже в падении в бездны Ада мы были блистательны как никто! — Мальдорор возвысил голос говоря это, но осёкся, и на лице его появилось выражение страдания. — Но теперь Легиона нет, — закончил он бесцветно. — Есть только эти бесчисленные оголтелые армии фанатиков, которые служат грозным Богам, и Боги эти распределяют поощрения по человеку недоступному принципу. Меня мучает зависть, Вега, и осознание несправедливости происходящего. И я так мало могу сделать. Мне больно. Я просто умираю от этой боли и всё никак не могу сдохнуть. Когда она, эта вечная боль, стала совершенно невыносимой — я прозрел, и светлый луч упал на меня, и Слаанеш сказала, что я Ей нужен. Воистину — Она утешение для страждущих. В вознаграждение за всё, что я претерпел, Она наградила меня силой! Я убил этого жалкого сержантишку Октавиуса, больного мутанта, который почему-то водил в набеги пол сотни Астартес и ему, ему! , который был больше животное, чем легионер, они подчинялись, и я подчинялся и пресмыкался перед ним… Ненавижу какофонистов! Одержимые уроды!.. Оружие — это средство, а не цель, — почти несчастным тоном проговорил Мальдорор. — Нельзя дать себя подчинить своему оружию… О Боги! Я — плохой хаосит. Мне страшно. Лорд посмотрел прямо перед собой, неподвижно вглядываясь в пустоту. — Мне страшно, потому что я не понимаю, чего Она от меня хочет. Этот страх меня погубит! Если Она хочет чувственных впечатлений, то я даю их Ей! Твои демонетты проводят оргии в храме, где на алтарях в мучительном экстазе умирают прекраснейшие девы и воины — та дань, которую я собираю со всех окрестных поселений. Я заливаю имперские города кровью, я приношу Ей тысячи душ, и везде, где я бываю, крики звучат, не смолкая. Но напрасны все мои старания, Она больше не смотрит на меня. Её единственный дар я получил ещё тогда, когда ровным счетом ничего не сделал. Я только понял, что Тёмному Принцу нравятся сильные ощущения и пристрастился с пыткам и самоистязанию. Страшно мучаясь от жуткой ненависти к прошлому лорду, я пробовал на себе все, что только может вынести тело, не ослабляя боеспособности. Я сделал так, чтобы само ношение силовой брони причиняло мне постоянную боль. И что же? Мальдорор медленно поднялся, отошел от скамьи на несколько шагов и продолжил, вытянув правую руку и демонстрируя ее: — Будто в насмешку Она дала мне это! Он стиснул зубы, сжал руку в кулак, и вдруг мгновенно и жутко вся его обнаженная правая рука распалась, будто разорванная изнутри, и, со страшным скрежетом и треском рвущихся мышц и сухожилий, стала чем-то иным, нежели человеческая конечность. Теперь это было щупальце — длинное, тяжелое, покрытое агрессивным пестрым рисунком из черных полос по внешней стороне и рядами бледно-розовых присосок и костяных шипов по внутренней. Щупальце извивалось и сворачивалось в кольца. Мальдорор зарычал, но спустя секунду страдание на его лице сменилось промелькнувшим болезненным наслаждением, и он стал бледнее, чем обычно. Он тихо судорожно выдохнул и сказал: — Каждый раз мне нужно самому переломать себе кости. Кости, мышцы, сосуды. Разорвать себе каждый нерв. А потом все становится прежним, только в обратном порядке и медленно. Но также мучительно больно. Темный Принц этого хочет? Скажи мне, демон? Чтобы нам было больно? — Но тебе ведь нравится это? — вкрадчиво и значительно проговорила Вега своим звучным грудным голосом. Она смотрела на лорда Хаоса, полуприкрыв глаза и любовалась им. Она утверждала, а не спрашивала. — Да, — ответил он. — Это нравится мне. Но больше радует то, что это — дар. За мои заслуги… Это — справедливо, но… Она раздает дары, просто рассыпая их щедро, как король швыряет горсть монет нищим. В кого попадет, тот и будет одарен. Недавно на моих глазах… Один из моих культистов — ничтожный раб — получил метку Слаанеш, прямо в моих руках. А, между тем, мой лучший боец — великолепный мечник, Чемпион роты — был проклят! Скажи мне, это — справедливо? — О, лорд, — проговорила Вега утешительно, — твоя беда в том, что ты слишком хороший солдат. Забудь об оценке твоих достоинств. Это в тебе говорит только комплекс недолюбленного сына. Наплюй на авторитеты. Живи для себя. Только тогда, когда ты полюбишь сам себя беспредельно — ты станешь хорошим хаоситом. Это — путь людей. — Наша боеспособность все меньше. От полуроты осталось тридцать бойцов. Когда они поймут, что мы — не военная сила, начнутся поединки, они будут грызться друг с другом, словно чертовы орки, а не элитные десантники, или разбредутся продавать себя в другие банды, как портовые шлюхи! О, Боги, за что?! — Мальдорор жестом отчаяния схватился за голову рукой, потом задумался и выдал: — Хочу большую армию! Хочу, чтобы походы были, как раньше! — Хочешь сказать, раньше ты был счастлив? — спросила Вега. Капитан задумался. — Нет, — сказал он. — Но я об этом не знал. У меня не было возможности осознать это. Но я… всегда чувствовал, что мир наполнен несправедливостью и это мучило меня. Так глупо!.. Мы искали Совершенства, но я знал, что на этом пути куда больше препятствий, чем кажется. Совершенная личность удовлетворена и счастлива сама в себе как… Бог. А человека, пусть даже он Астартес, всегда будут одолевать страсти. Хотя бы потому, что живя в коллективе, мы зависим от других и от их мнения о нас. Наша оценка самих себя необъективна, чтобы понять собственный прогресс, человек всегда сравнивает себя с окружающими. С одной стороны — постоянно наблюдая своих братьев, мы получали стимул расти дальше, соревнуясь. С другой… Мне всегда так хотелось, чтобы я был оценен по заслугам. Я совершенствовался для того, чтобы Отец заметил меня. Я был не просто офицером, но блестящим офицером, и я хотел стать ближе к Нему, быть Его Гвардейцем. Когда однажды на эту должность был принят кандидат, который был много моложе меня, не обладавший моим опытом, ни в чем меня не превосходивший, это показалось мне не оскорбительным, но как-то иррационально страшным. Так не должно было быть, но так было. О, если бы у нас просто не было гордости и амбиций, было бы намного проще жить. Теперь это не имеет никакого значения, но тот случай словно бы задал тон всей моей дальнейшей жизни. Она приобрела стойкий тон разочарования и неоправданных надежд. Отныне все, что я видел, имело вкус праха. И самое страшное в том, что скоро пришло время и я понял!.. понял, что тот, на кого я возлагал самые большие надежды, тот, на кого я равнялся, Он тоже всегда находился в плену своих чувств! Я был так уверен в своем примархе, я так сильно Его любил. Я думал, что уж Он-то никогда не ошибется, что Он приведет нас к победе и к нашей мечте, но… оказалось, что и Он бывает слаб, что и Он — зависим. В итоге сожаление за свои дела овладело Фулгримом, но ничего нельзя уже было исправить. Мой Отец тоже всего лишь запутавшийся ребёнок. О, как же страшно это понимать! — Но, предавшись Тёмному Принцу, смертные всегда получают то, чего желают… — проговорила Садовница задумчиво. Мальдорор проследил ее взгляд и увидел часть лугового газона перед высокими куртинами акаций. Там цвели маки с бледными листьями и шелковыми лепестками. Их бутоны склонялись под тяжестью вниз, словно они засыпали в изнеможении, а распустившиеся цветы были розовыми, нежно сиреневыми и алыми, как заходящее солнце. — Я не хочу забвения, — сказал Мальдорор. — Забыться — значит потерять себя, а мне слишком дорога моя личность. — Он может забрать не только память, — прозвучал вкрадчивый голос Веги, — но и сожаления. Проси Темного Принца забрать твои сожаления о прошлом, и больше ничто не станет тебя мучить. Ты станешь свободен.