Дело было в ноябре

- Чуя захотел бы тебе всечь. Я, черт возьми, не шучу, - медленно выдал Дазай, глядя на то, как в глубокую тарелку с небольшим количеством какой-то зеленой каши Достоевский спокойно и хладнокровно выливал вино. Хорошее, надо заметить, чилийское, возможно, стоит не так уж и дешево. Льстило, конечно, что на его лечение кто-то готов потратить деньги из своего же кармана, но всему должен быть предел. Хотя в конце доктор однозначно предъявит счёт – по-другому в этом мире не бывает. - Что он нам сделает, мы в другой стране, - хмыкнул Федор, размешивав смесь ложкой и отставив бутылку в сторону. Там осталось еще прилично. В голове промелькнула едва ли уместная мысль: «Накахара, припомню тебе то, как честь твою защищал. Пытался». Осаму потянул к бутылке руку. - Вино - сильный раздражитель. Оно тебе надо? - как бы между прочим поинтересовался Достоевский, глядя на мужчину исподлобья. Дазай отдернул ладонь и спрятал ее в карман большой домашней кофты, от которой пахло пылью или молью - поди разбери. Достоевский достал ее из глубин старого шкафа, а там всякая тварь обитать может (Дазай не доверяет шкафам). - Было бы что, - пробормотал пациент, продолжая с сомнением коситься на то, как Федор колдует над лекарством, будто бы лесная ведьма прямиком из Эпохи Возрождения. Это случайное сравнение невольно рассмешило Дазая. А что? Странная и в чем-то завораживающая внешность? - есть. Странное поведение? - есть. Что-то садистское и дьявольское прямо на дне глаз? - тоже, черт возьми, есть. Веселая улыбка превратилась в нервную. - И что мне надо с этим сделать? Выпить? С меня падет заклятие этой мерзкой чесотки? Достоевский угрюмо промолчал, подлив немного кипятка в смесь. Дазай сел на стул рядом и от скуки стал качаться из стороны в сторону. Стул скрипел. Самого Осаму это не раздражало, ведь ему хотелось скорее вывести Достоевского из себя (почему-то). Но тот был просто непоколебим – ни один мускул не дрогнул на его спокойном лице. Так продолжалось минуту. - У меня кипяток, - неожиданно произнес Федор, снова перемешивая травяную винную кашу. - И? – якобы с наивным недоумением отозвался больной. - Ожоги от кипятка – штука неприятная. Тем более на коже, пораженной дерматитом. - Ладно-ладно, понял, - Дазай поставил стул нормально, выставив вперед ладони в знак примирения, - Ну и шутки у тебя. Федор ухмыльнулся. - Кто сказал, что я шучу? Дазай ничего не ответил, лишь изобразил испуг, даже если совсем не было страшно. - Так. Раздевайся. Дазай картинно опустил глаза, словно девица на выданье. - Вот так сразу?.. Федор устало выдохнул, помассировав виски пальцами. Каждое его действие будто говорило: «Я уже сто раз пожалел о том, что связался с этим человеком, но поздно что-либо менять». - Мы уже мылись в одной ванной. Почти любовными по количеству прикосновений. Так что не ломай комедию. Серьезный тон, спокойное лицо и такие странные слова – поистине смешное сочетание. Осаму еле сдержал себя, чтобы не улыбнуться. - Меня не интересуют мужчины, - в тон Достоевскому заявил японец, разведя руками. В ответ на это Достоевский красноречиво промолчал, но кинул на гостя ехидный взгляд и чуть усмехнулся, настолько иронично это звучало. Осаму снял с себя бурую кофту, а потом и хлопковую белую рубашку с пятнами крови и лимфы (свою белую рубашку Дазай никогда особо не жалел – и в пир и в мир, как говорится). Стянул с себя просторные штаны и остался в одном белье, поежившись от прохлады. Федор придирчиво осмотрел пациента со всех сторон, ничего не говоря и даже не вздыхая разочарованно, как это хотелось сделать в первые секунды увиденного – ничего, время и лечение дадут свои плоды. Что-то опять было ободрано, что-то затянулось, да и по чутким руководством медика это все стало выглядит хоть немного лучше. За этим большим ребенком и правда нужен глаз да глаз. - Встань чуть левее лампочки, - махнул ладонью доктор, другой рукой вновь перемешивая лекарство. Осаму послушно отступил, чувствуя пальцами ног тепло от трубы отопления под полом. Достоевский зачерпнул немного этой каши и, взяв мужчину за руку и вытянув ее к себе, нанес средство на сгиб чужого локтя. Смесь не принесла никакого дискомфорта в первые секунды, а потом неприятно защипало открытые ярко-красные ранения. Однако Дазай даже не поморщился, продолжая с любопытством наблюдать за действиями эндокринолога. - Больно? - Нет. Достоевский наносил травы с вином мягко и осторожно, словно бы любое его движение могло повредить разодранную кожу еще больше. Осаму запрокинул голову, вытянув руки по сторонам и подставив шею под обработку. Все остальные дерматиты начало сильно щипать, отчего Дазай то и дело передергивал плечами, словно пытаясь избавиться от этого страшного зуда. - Скоро? – капризно спросил японец. - Скоро, - невозмутимо ответил русский. Повсюду на кухне был кисловатый запах вина и горьковатый аромат матрешки. Самое странное название для травы. В подорожнике хотя бы была логика, но почему матрешка – это матрешка? Или ее еще называют душицей? Потому что душистая или душная? Или удушающая. Осаму мечтательно улыбнулся. Федор это увидел, но решительно сделал вид, что ничего не заметил. Процедура была завершена не без усилий со стороны обоих. Во-первых, раны слишком чесались, и хоть Дазай старался не подавать виду, он хотел сорвать с себя чертову кожу. Чтобы просто ничего больше не чувствовать. А во-вторых, Достоевский про себя переводил дух, надеясь, что мужчине не было так уж больно, пока его дерматит сушился лекарством. На кухне все это время было оглушающе тихо. Они заговорили лишь тогда, когда Федор убирал с пациента подсохшую корочку лекарств и начал обрабатывать раны спиртом, убирая кусочки трав. - И для чего это? - Для сушки ран, - Достоевский промолчал и спросил: - Это было так больно? Дазай наклонил голову в одну сторону и в другую; суставы издали щелчки. - Не слишком. С ножом вряд ли сравниться, - он усмехнулся, - Это было похоже на то, словно бы налетела туча комаров, с желанием поесть и погрызть человеческую плоть, желая добраться до кости. В общем-то, просто неприятно. Федор хмыкнул. - Богатая же у тебя фантазия. - Ты еще меня на сцене во время импровизации не видел, - самодовольно заявил Осаму, чуть дернувшись от спиртового жжения. - Не знал, что ты актер. Дазай драматично возвел руку к потолку, другую ладонь приложил к сердцу. - Во время импровизации на сцене театра жизни. Федор вздохнул, отложив все материалы на кухонную тумбочку. - Так и думал. За окном начался снегопад.