Дело было в ноябре

Дазай сидел в темноте на подоконнике и бездумно смотрел в черноту ночи. Поздней осенью и правда темнеет чрезвычайно быстро - за год от этого можно вполне отвыкнуть. Голые ветви тихо, но неприятно скрипели по стеклу, ветер перекатывал по улицам холод. Сквозь почти микроскопические щели в деревянной раме проходила ползущая прохлада. Недавно выпавший снег снова успел растаять, из-за чего все было лишь сыро, мрачно и пусто. Только один фонарь белым светом освещал грязь и тьму. Почти как на душе - хотя там всегда вечный ноябрь. Сердце щемило от какого-то пустого неясного чувства отвращения и безнадежной тревоги, словно на этом пресловутом органе сидит упитанный черный паук и мерзко, с чавканьем обматывает парализованную муху паутиной. «Съешь ты её уже наконец» - в разуме проскакивает обессиленная фраза и тут же исчезает в бесконечности других мрачных мыслей. Раны жутко чесались. Но хотя бы соленый пот не разъедает их - уже неплохо. Сидеть у холодного окна два часа к ряду - гиблое дело: Дазай замерз сидеть здесь уже где-то в первые полчаса. Но вставать не стал то ли из-за отсутствия каких-либо занятий, то ли из-за простого безразличия к себе. Дверь в комнату тихонько скрипнула, как и дощечка пола перед ней. Дазай прикрыл глаза, готовый быть ослепленным раздражающим желтыми светом электрической лампочки. Но свет не зажегся. - Знаешь, твое состояние назвали бы емким словом «хандра», - его голос ровен и спокоен, - В России этим страдает каждый второй, если не просто каждый. - Достоевский садится рядом на стуле, потому что больная спина не слишком приветствует такой холод - заломит потом снова. - Я чувствую, что ты хочешь сказать: «но». - Дазай даже не усмехается, потому что в темноте всё равно не видно ничего из того, что люди считают напускным. - Но, - Федор делает небольшую и словно бы многозначительную паузу, - У тебя скорее депрессия. Тяжелая. Осаму хохотнул, хотя слова мужчины его резанули по самому сердцу. Федор даже не усмехнулся уголками губ, как он это может делать - его мрачная серьезность была под стать погоде за окном. - Ты будто не знаешь депрессивных людей. Они плачут, частно меняют настроение, видят только тьму, лезут в петлю при первой возможности! - восклицает Дазай, активно жестикулируя израненными аллергией и шрамами руками. - Разве не.. - Понимаешь, в чем дело, - перебил Дазай, всё ещё упрямо глядя в окно, - У меня внутри ничего не осталось, что могло бы быть в депрессивном состоянии. В депрессии механизмы эмоций работают плохо. У меня этих механизмов нет вообще. Достоевский всё же пересел на подоконник бесшумной тенью. Он протянул ладонь, словно хотел, чтобы в нее что-то вложили. - Что? - Дай руку. - Зачем? - наигранно удивился Дазай, хотя прекрасно понимал, в какую же сторону идут эти события. - Дай. - Федор был непреклонен и леденяще спокоен. Дазай впервые за разговор посмотрел прямо на его лицо, а не куда-то мимо. В свете фонаря проступило ещё больше черт усталости и прожитых лет: морщинки у рта, круги под глазами, казавшиеся скорее лиловыми синяками, серая кожа (из-за света). Федор выглядел гораздо старше, чем положено было. Это-то в 27! Рядом с ним Дазай почувствовал себя мальчиком. - Врачебная практика тебе не идёт на пользу, знаешь? Старость - не радость? - дурашливо протянул Дазай, всё же протягивая мужчине ладонь левой руки. Достоевский тонко улыбнулся, и складки пролегли ещё глубже. - За эти несколько месяцев процесс моего старения только ускорился. - Я тут ни причём. - Ну-ну. Федор взял холодную от долго сидения у окна ладонь своими теплыми, почти обжигающе горячими пальцами. По телу Дазая невольно прошла дрожь. Мужчина снова закрыл глаза, понимая, что сейчас ему закатают рукава кофты, чтобы посмотреть на аллергию или старые шрамы, покачают головой и цокнут языком. На это до приступа холодного раздражения не хотелось смотреть. Но и тут не угадал. Осаму вскинул удивленный взгляд, когда доктор просто приложил его ладонь к своей груди. Лицо при этом у Федора было крайне сосредоточенное, но видно было, как он пытается расслабиться и глубоко дышать. Под пальцами Дазая отчетливо билось чужое сердце. - Чувствуешь? - Вау, - только и смог тихо выдохнуть пациент, - Ты не бессердечный. - Как и ты. Федор без лишних церемоний коснулся своими пальцами груди Дазая. Прижал ладонь, отпустил руку с запястья мужчины и тихо прошелестел: - Слушай. И Дазай Осаму послушно слушал. И он слышал симфонию двух сердец. Это умеет делать далеко не каждый человек, будь он хоть трижды победителем мирового конкурса музыкантов. Это совсем другая музыка. И её могут услышать лишь те, кто когда-то хотел вырвать себе сердце из грудной клетки. Сердца бились спокойно. Совершенно ровно, без нервных подрагиваний скрипки. Внутри разливалось тепло от горячей ладони Достоевского. - А теперь услышь меня, - всё так же тихо попросил доктор, - Пока у тебя есть сердце, у тебя будут механизмы депрессии. Это нельзя игнорировать. Не разрывай себя до такой степени. Паук, сидящий в груди, боязливо сжался от этих слов и тепла. Дазай выдохнул и хотел было отнять ладонь от чужой груди. Но вместо этого уткнулся в нее головой. Федор чувствовал запах крови, идущий от каштановых волос. Дазай прижался к груди ухом. И слушал. Слушал очень долго, потерял уже счет ударам: пять? семнадцать? шестьдесят? - Холодно на подоконнике. - Да, - согласился Дазай, не предпринимая никаких попыток двинуться. Федор положил ладони ему на плечо и двинул в сторону, слезая с подоконника. Он повел Осаму к широкой скрипучей кровати и так и лег с ним, позволив слушать своё сердце. Дазай заснул под эту мерную дробь. И собственная боль позабылась - она не тревожила его сон, который представлял из себя только тяжелую черноту. Федор лишь задумчиво теребил пальцами прядь волос заснувшего мужчины, думая о том, что полезно было бы иметь квалификацию психотерапевта.