Гореть

      А вдруг…              Нет, вот просто вдруг Юнги просто всё неправильно понял?              Лёжа в своей комнате, он уже который раз прокручивал в голове их последний разговор и понимал, что она не сказала ему, что любит Чимина. Вот не сказала: «Я люблю Чимина, а не тебя, поэтому ухожу». Вот ведь нихрена подобного не было. И это только его нежелание услышать нечто подобное могло дорисовать совсем неутешительную картину происходящего.              Возможно, Чонгук прав?              Юнги перевернулся на другой бок, прикрывая на мгновение глаза.              Чонгук ещё ни разу не ошибся.       Может, он не ошибается и сейчас?              Юнги сел на постели, устало опуская голову и зарываясь в свои волосы ладонями. Ему очень хотелось не поверить Юна, опровергнуть все её слова, но что-то не поддавалось на уговоры, разрывая душу изнутри. Он запрокинул голову назад, опираясь на руки. Как же он устал от этой неопределённости… Как же он хотел бы вернуть время вспять и не отпустить Юна. Как много можно осознать, потеряв. Однажды Юнги уже проходил это. Так зачем снова наступил на те же грабли? И усердно продолжает наступать на них. Упрямый осёл, думающий, что гордость сейчас самое важное!              И Юнги даже хочется биться об стену головой, чтобы вытряхнуть из себя эти мысли. И ему даже хочется напиться в хлам и раствориться в миллионной попытке убедить себя, что всё так, как должно быть. Но это нихрена не так. И Юнги запоздало понимает это.       Понимает, когда на экране ноутбука случайно открывает не то окно. Понимает, когда видит чужую гостиную и хочет закрыть всё это, потому что ему пиздец паршиво и он не хочет знать, что там происходит. Только вот он почти чувствует боль от хлёсткой пощёчины, отливающей красным на бледных щеках, и замирает от осознания собственной никчёмности.              «Если бы ты знал, что всё это ради тебя».              И теперь он смеётся вслух так громко, почти истерично, что перепуганные Чонгук с Тэхёном прибегают на шум из соседней комнаты. Они застывают в дверях, непонимающе переглядываясь и неловко откашливаясь. А Юнги становится ещё смешнее, потому что Чонгук был прав.              Как всегда, впрочем.              — А ты экстрасенс хренов! — говорит Юнги ему, вылетая из комнаты и оставляя дверь нараспашку.              Чонгук бросается следом, желая узнать, что происходит, но не успевает, когда в квартире стихают шаги. Он возвращается в комнату старшего и ловит на себе озадаченный взгляд Тэхёна, который отрывается от экрана ноутбука, где Юна плачет в пустой гостиной. И Чонгуку хочется материться вслух, потому что он совсем забыл о скрытой камере.              — Нуна? — слабо выдавливает из себя Тэ, переводя взгляд с друга на экран и обратно. — Это же неправильно, — шепчет, растерянно прикусывая губу. — Я не понимаю.              Он не понимает.              А Чонгук не знает, как объяснить так, чтобы не напугать младшего. Вместо «Это не то, что ты думаешь», старший выдаёт совершенно нелепое:       — Это то, о чём ты думаешь.              — А о чём я думаю, хён? — невинно интересуется Тэ, захлопывая ноутбук.                     — Вы пришли? — приободрился Чимин, заметив в дверях несмелую фигуру девушки. — Я думал, что вы бросили меня, — он смотрел так, что не жалеть его было нельзя. В его блестящих глазах было столько радости, что просто нельзя было не заметить её.       — Я ведь обещала навестить вас, — улыбнулась Ёнджу, присаживаясь на стульчик у его койки. — Как вы себя чувствуете? Если что-то нужно…              Она хотела продолжить, сказать, что вполне готова помогать ему до тех пор, пока он полностью не восстановится, но он перебил её, не давая закончить предложение:       — Просто приходите ко мне почаще, — попросил он, убирая с глаз мешающую чёлку.       — Я… — начала оправдываться Ёнджу, ведь она на самом деле не была уверена, что у неё получится приходить к нему чаще, потому что её единственный перерыв был с одиннадцати до двенадцати дня. И то, она могла выделить ему только полчаса, потому что на подработку нужно вернуться вовремя.       — Вы не хотите? — обречённо выдохнул Чимин, чувствуя, как что-то резко обрывается внутри и ухает вниз с характерными для этого давящими ощущениями. — Я не заставляю вас, не делайте этого через силу.              — Дело не в этом, — она нервно закусывает нижнюю губу, блуждая взглядом в районе пола.       — А в чём же тогда?       — Просто у меня нет на это времени, — бессильно выдыхает, закрывая лицо ладонями, когда слышит его «На меня?». И Ёнджу почему-то хочется оправдаться. Наверное, поэтому она шумно вздыхает и отвечает ему вполне серьёзно. — У меня ни на что нет времени…                     Юна до боли закусила губу, сворачиваясь калачиком на диване. Отец ударил её. Это было больно. Больше морально, чем физически. Он будто признал в ней… кого? Он будто перед всем миром опозорил её, когда его ладонь коснулась щеки. Юна неосознанно потянулась к пострадавшему месту, прикрывая глаза. Он ударил её снова. И снова из-за Юнги. Тогда, десять лет назад было так же.              Только тогда не было настолько паршиво отчего-то.              Отчего же?              Потому что тогда Юнги для неё был запретным плодом, чьей сладостью она не смогла бы насладиться никогда. Поэтому сейчас, испробовав самый сладкий яд в мире, Юна готова была плакать от того, что медленно умирает изнутри. Это яд действует так. Медленно. Очень медленно. И Юна боится, что не сможет жить с этой болью.              Почему никто не сказал ей, что любовь… это так больно?              Почему никто не предупредил, что это болезнь?              Но от неё не умирают.       С ней живут.       Долго. Очень долго.              И это не лечится.                     — Вы придёте завтра? — с надеждой в голосе тянет Чимин, приподнимаясь на локтях, чтобы лучше видеть девушку.       — Я постараюсь, — та несмело закусила нижнюю губу, видя лучезарную улыбку парня.       Она уже было хотела открыть дверь, когда услышала его голос и замерла на месте, боясь даже обернуться.       — Ёнджу! — словно пробуя это имя на вкус, позвал.       — Да? — набираясь смелости, чтобы посмотреть на него.       — Спасибо вам…                     Юнги кажется, что он безбожно опоздал со своими извинениями и пониманием, когда обгоняет очередную машину на дороге и слышит, как водители недовольно сигналят ему.              Да, знает, что так нельзя.       Да, совсем не по правилам.       Да, хрен знает, что у него в голове!              Кажется, он не хочет ничего замечать, кроме ужасающей картины перед глазами. Он снова ошибся. В который раз оказался слеп настолько, что даже не пытался открыть глаза. Это он заставил Юна снова вернуться в тот Ад. Своим непониманием. Своей вспыльчивостью. Своим грёбаным эгоизмом…              Когда Юнги паркуется возле её дома, он ещё не до конца осознаёт, что врываться в чужую жизнь вот так, без спросу, нельзя.              И некрасиво.       И неправильно.              И он снова совершает ошибку.              Когда дверь ему открывает господин Ли, он снова думает каким-то не тем местом, выпаливая сгоряча:       — Какое вы имели право бить её?! — кричит он, ударяя рукой о дверной косяк. — Да вы знаете, что ей приходилось терпеть из-за вас?! Да вы же нихрена не знаете, чтобы в чём-то её обвинять!       — Юнги? — немного запоздало шипит господин Ли. — Как ты только посмел прийти сюда?       — Посмел! Ещё как посмел, — делая выразительную паузу, продолжает тот. — Это ведь не я продал дочь богатому ублюдку! Это ведь не я заставил её терпеть насилие и побои. Вовсе не я… — почти смеясь, потому что грустно так, что почти смешно, ведь что-то подсказывает, что он тоже виноват.       — Что ты несёшь? — выплёвывает господин Ли, хватаясь за сердце. — Пошёл вон, пока я полицию не вызвал.       — А вы вызовите! Пусть этот ублюдок сядет за все те издевательства, которые он заставил терпеть Юна! — Юнги словно трезвеет, хотя и пьян вовсе не был, когда господин Ли практически сползает по стенке, тяжело дыша и жадно хватая ртом воздух.              Он снова ошибся.              И на этот раз, ошибка могла стать фатальной.              Юнги смотрит на мужчину огромными глазами и матерится про себя. Он не знает, что делать, но не делать ничего просто не может. Поэтому подхватывает мужчину так, чтобы тот опирался на него, и доводит до гостиной, усаживая на неприятно скрипящий под давлением чужого тела диван. Юна выбегает из кухни, роняя чашку с чаем на пол и вовсе не замечая, как та разбивается. Она подходит к отцу на негнущихся от шока ногах и падает на колени возле дивана.              — Папа? — шепчет как в бреду, трогая раскрытыми ладонями бледные щёки. — Папочка, что с тобой? Юнги, сделай что-нибудь, пожалуйста, — плачет она, поворачиваясь к нему и зажимая в руках край его рубашки. — Юнги, пожалуйста… Он же умрёт.