Sourse_code/Исходный_код

{SOURSE_CODE/ИСХОДНЫЙ_КОД}

{строка_кода_№1/вводная_функция}

Он ничего не видел. Где-то под ухом верещит будильник, приходится с трудом разлепить глаза, мутным взором упираясь в потолок, и недовольно сморщиться. Он ненавидел утро, потому что утром всегда заторможен и потерян, ненавидел просыпаться по будильнику – от этого пронзительно вопящего механизма пыток, вырывающего из благостного забвения, ненавидел все эти ежедневные «ритуалы», которые обязан был соблюдать, чтобы удерживать столь хрупкое равновесие в доме Агрестов. Он ничего не видит. Но будильник все орет, и ему приходится повернуться, чтобы ударить по кнопке, но ладонь с хлопком сталкивается с лакированной поверхностью тумбы. — Ну конечно же… Он сам это придумал, иначе просыпал каждый день, напрочь игнорируя звук, вибрацию и прочее, выключая устройства сквозь сон, пока в комнату не вваливалась встрепанная взбучкой от отца Натали и чуть ли не силой вытаскивала его из постели. Или пока сам отец не приходил будить его. А эта орущая тварь, иначе противоударный двигающийся будильник с кодовой блокировкой сигнала мог мертвого поднять из могилы. Ну или Адриана Агреста с постели. Он вновь перевернулся на спину и тяжело вздохнул. Будильник, кажется, радостно раскатывал где-то по полу комнаты, постепенно увеличивая громкость сигнала и добавляя новые звуки и в без того ужасную какофонию, заставляя буквально скрипеть зубами. Ну же, Адриан, вставай. Еще одно утро. Еще один день. Все как обычно. Он резко садится, шурудит руками под подушкой и рядом, в мутной кляксе вороха одеяла, находит смартфон, запихивает его в карман худи, ищет дальше, пока пальцы не натыкаются на знакомую холодную поверхность стекла как раз между матрацем и изголовьем, вытаскивая оттуда в черной оправе очки. Теперь он видит. Зрение начало ухудшаться в десять лет, и со временем лишь продолжало падать. Врачи говорили, что это из-за возлагаемых на ребенка нагрузок, отец, каждый раз заламывая руки в гневе, утверждал, что это из-за его, Адриана, дурацких развлечений, а Адриану же было ровным счетом все равно. Особенно когда мама пропала. Тогда ему даже начала нравиться расплывчатая, практически аморфная картинка перед глазами. Она стала как другая реальность, в которую он погружался, когда вставал из-за стола, снимал очки и выходил из комнаты: никаких тебе взглядов отца, никаких развешанных, что бесило Адриана неимоверно, траурных портретов семьи, никакой давящей пустоты огромного дома. Просто цветные пятна в пастельных тонах. Он свешивает ноги с постели, громко и неприлично широко зевает, разминая ноющую шею и плечи, и уже по привычке закатывает рукава худи до локтей. Подхватывает катящийся будильник и, вбивая простой код, заставляет того замолкнуть. — Наконец-то… - сонно бурчит парень, закидывая агрегат за спину и резко поднимаясь с кровати. Он следовал отлаженному циклу его жизни, разработанному им алгоритму, безошибочно работающий вот уже несколько лет. Несколько простых исполняемых им функций, пару вводных команд и ожидаемый результат этих действий. Так мало нужно для сохранения мира в этом доме. И собственного покоя. Это утро такое же, как и любое другое утро любого другого дня. Адриан просыпался, выключал будильник, поднимался с кровати и садился за рабочий стол. Не глядя нажимал продавленную за время кнопку, протирал слипающиеся от ночных посиделок глаза пока грузилась система, и наконец вновь возвращался к тому, что знал и понимал лучше, чем родного отца. Его утренний ритуал начинался не с чистки зубов или туалета, даже не с кружки кофе. Он начинался так же, как вчера, позавчера, и позапозавчера. Как и последнюю неделю, месяц, год. Вот уже несколько лет. Его идеальный ритуал, который никто, даже сам Габриэль Агрест, не мог нарушить. Холодным белым с вкраплением красного отражаясь от диоптрий очков. — С добрым утром, моя Леди.

***

— Мадам Ришар? Серьезно? — А что такого? – тяжело дыша, недоуменно интересуется Маринетт. Практически рухнув на свое место, она отчаянно пытается пригладить взъерошенный стог волос, параллельно вытаскивая учебники. — А то, что это уже семнадцатое: «Ой, простите, мадам Бюстье, меня в пекарне по срочному заказу задержала мадам Ришар!» Маринетт застыла на секунду, а затем подозрительно сощурилась на подругу: — Ты что считаешь?! – прошипела она. — О! И это только, что я смогла сосчитать! – фыркнула Алья. Маринетт тяжело вздыхает и уставши упирается лбом в ладонь. И Алья Сезер, отстранённо наблюдая за этой картиной - уже давно ставшими неотъемлемыми от образа подруги синими кругами под глазами, встрепанными волосами, слегка неопрятной, смятой одеждой; неизбежно, собственно, как обычно, сдается. Заставляет заткнуться зудящий где-то внутри голос – интуицию? – проглотить скатывающиеся с языка слова и просто-напросто сдаться проклятой Маринетт Дюпэн-Чэн. — Проспала, да? – мягко интересуется Сезер. Маринетт едва уловимо кивнет, зароется пятерней в волосы, небрежно зачесывая их назад, в который раз отмечая, что короткая под каре стрижка куда удобнее носимой до этого длины волос, и обнадеживающе улыбнется лучшей подруге. — Я конечно не хочу становится сумасшедшей мамочкой-наседкой, – уже более оптимистично шепчет Алья. — Но все больше убеждаюсь, что нужно поговорить с твоими родителями о распорядке дня. Маринетт едва качает головой. — Я конечно понимаю, семейный бизнес и все такое, – продолжает Сезер. – Но, черт побери, тебе действительно стоит выспаться. Этот новый оттенок синего, назовем его э-э… обескураживающим, может смело претендовать на свою рекламную компанию. — Не стоит, Алья. – отмахнулась Маринетт. — Это только временно, пока в пекарне горячий период — поясняет она. — Будет легче. Алье же это не покажется особо убедительным, но девушка промолчит, обратив свое внимание на доску. За что Маринетт возблагодарит всех богов, также постаравшись сосредоточится на материале, но глаза начнут предательски слипаться, а голова тяжелеть с каждой секундой. Она откинется на жесткую деревянную спинку лавки, втянет воздух сквозь плотно сжатые зубы и прикажет себе собраться. Сосредоточится, мать его, на педагоге и излагаемой информации. Еще одна тройка в табеле успеваемости совсем ни к чему. Будет легче. Она вздрогнет от внезапно раздавшегося звонка, растерянно моргая и не понимая, как так быстро пролетело время, ведь урок начался меньше чем десять минут назад. — Ты идешь? – Алья вопросительно выгнула бровь, стоя в проходе уже с собранными вещами. —Д-да. Девушка чертыхнется на собственную беспечность, запихивая вещи назад, и едва успеет проглотить болезненный стон, привычно потянув на плечо рюкзак. Не та рука, Маринетт. Кажется, никто не заметил: Сезер о чем-то болтала с Джулекой и Розой, остальные, обрадовавшись долгожданному перерыву, спешно покидали класс. Дюпэн-Чэн осторожно опустит рюкзак на место, облегченно выдохнет, когда нагрузка спадет с плеча, и, будто проверяя бьющуюся тупой болью левую руку на работоспособность, плавно согнет ее несколько раз в локте. Не так страшно, как могло быть. Будет легче. — Когда же твой атрофированный мозг поймет, Дюпэн-Чэн, что появляться в таком виде в общественном месте просто не-при-ем-ле-мо! Буржуа выцепит их в коридоре, и не сможет удержаться от колкости. Хотя, стоит признать, они обе относились к этому, как к некому ритуалу. В начале учебы в коллеже Франсуа Дюпон, Маринетт была тихой и скромной девочкой, не популярная, не славящаяся исключительной красотой и далекая от статуса гения. И, если честно, она до сих пор не понимает, почему Хлоя выбрала именно ее? Конечно, дочка мэра Парижа проходилась по каждому, но особое удовольствие получала именно в издевке над Дюпэн-Чэн. И тогда Маринетт могла лишь проглатывать льющийся яд из накрашенных губ Буржуа, иногда вяло отпираться, не особо понимая для чего или для кого тратит на это свои нервы. В мнимых друзьях, она никогда не находила поддержки, чтобы расправить наконец плечи и дать достойный отпор. Маринетт вообще, пока не встретила Алью, толком не знала, что такое дружба. Нет, друзья конечно были. Многие к ней весьма тепло относились, но никто и никогда не дружил с ней так, доверял, принимал и понимал так, как Алья Сезер. В слепо-преданной своей, с пеной у рта в противостоянии Хлое Буржуа, дружбе. Когда все изменилось? — Тоже самое хотела спросить у тебя, Хлоя, – безразлично пожимает плечами Маринетт. — Этот оттенок помады? – она сморщится в наигранном отвращении. — Серьезно? Может когда она стала старше, вступив в фазу полового созревания с хлынувшими в кровь и бунтующими как у каждого подростка гормонами? Может когда (О, Слава Богам!) Сезер перевелась к ним в коллеж, накрепко связав себя общим клеймом, разделенном макарон и партой с Дюпэн-Чэн? А может, когда одним слишком суматошным для Парижа днем Маринетт находит у себя на столе маленькую черную коробочку? — Я хотя бы могу позволить себе помаду! – с раздувшимися от гнева ноздрями шипит Буржуа. Слабо, – хмыкает про себя Маринетт, отстраненно наблюдая за спектром эмоций на лице блондинки. Очень слабо. Видимо, ни она одна сегодня встала не с той ноги. Не становись такой, как она. Не бей в ответ. Остановись. — Ты можешь позволить себе помаду, а я - совесть. У каждого свои предпочтения. Маринетт не может сказать, когда все изменилось. Когда плеваться в ответ ядом стало приносить странное тупое удовлетворение. Когда собственный внешний вид, к которому как будущий дизайнер относилась с особой скрупулезностью, перестал волновать. Когда ложь с языка сходила легче, чем пресловутое «Доброе утро» перед родителями каждый день. Она не знает, когда все изменилось, но знает из-за чего. — Ну все, хватит, – решает Алья, оборачиваясь к подруге и крепко хватая ее за руку, чтобы утянуть подальше от Буржуа. Именно за ту-самую-руку. Маринетт до скрежета в зубах сводит челюсть, чтобы не выдать себя, но это кажется уже совершенно бессмысленно. Сезер, этой проницательной и умной женщине, ничего не стоит сложить два и два. Она разжимает пальцы, перехватывает Маринетт за кисть и плавно тянет ее руку на себя, осторожно закатывая рукав жакета. — Ох, черт… Будет легче. — И ты серьезно планировала проходить целый день с такой травмой?! – гневается Алья, роясь в шкафчике медкабинета. Медсестры здесь почему-то не было. — Это просто ушиб, – пристыженно понурив голову, бурчит Дюпэн-Чэн в ответ. — Просто ушиб?! – взвилась девушка. – Хрена себе ушиб, практически черного цвета! Да она у тебя скорей сломана! Маринетт фыркнула, но для верности осторожно несколько раз подняла руку, разминая плечевой пояс. — Неа, не сломана, – обнадеживающе заключила она, смотря на Алью. Та ее оптимизма не особо разделяла, доставая эластичный бинт и какие-то тюбики из шкафа. — Да откуда тебе-то знать? – тяжело вздохнула Сезер, присаживаясь напротив Маринетт на кушетку. Она невесомо, практически не касаясь, проходится подушечками пальцев по багрово-синей коже, очерчивая расплывчатые контуры гематомы. Алья недовольно хмурится. Или горько. Маринетт не может прочитать эти эмоции. — Спрашиваю не из-за любопытства, а скорей из вежливости, – осторожно втирая прозрачный гель в кожу, спустя какое-то время тихо проговаривает Алья. — Как? Маринетт неотрывно смотрит за скользящими блестящими от медикамента пальцами, за впитывающимся сальным остатком лекарства на коже, не решаясь поднять на девушку взгляд. — Нууу… Если бы она обладала той смелостью, которая присуща ЛедиБаг, то вскинула бы сейчас голову вверх, посмотрела бы в глаза подруге и честно все рассказала. О травме, недосыпе, проведенной ночи, о прошедших, черт побери, годах! На одном дыхании бы все выложила, легко и играючи, как часто пишут о героине в СМИ, скидывая наконец этот груз с плеч. А потом Маринетт вспоминает, что она и есть ЛедиБаг. И карточный домик рушится на глазах. — Проспала-побежала-споткнулась-упала, - пожимает плечами та, натянуто улыбаясь. – Ничего необычного. Она хочет рассказать правду. Очень хочет. И уже даже не столь важно кому. Потому что она простая пятнадцатилетняя девчонка, дочка пекаря, на которую в тринадцать лет обрушился непостижимый груз ответственности. И хоть поначалу это все казалось забавной историей, сродни комиксам в субботних газетах, которые продавались у них в пекарне, это была лишь детская восторженность от внезапно обретенного могущества. От ощущения собственной значимости. Совершенства. Все начало меняться примерно с полгода спустя после знакомства с Тикки и становления ЛедиБаг. Когда одержимые акумой становились с каждым разом все ожесточеннее, яростнее, сильнее. Когда не давали и шанса на передышку, когда не было никого, кто мог прикрыть спину от очередного удара. Кто мог бы дотащить обессиленное тело до ближайшего закоулка. Или хотя бы того, к кому можно прийти, упасть в ноги и нарыдаться вдоволь, потому что просто тупо устала и больно. Честно ответить на простой вопрос, как получила эту травму. Она хочет рассказать, очень хочет. И Алья просто прекраснейший для этого кандидат – верный фанат ЛедиБаг, лучший друг Маринетт, добрый искренний человек, который сможет все понять и принять. Разделить эту ношу с ней. Но в голове вспыхивают воспоминания о Леди Вай-Фай, мысли сами стремятся к тому, чтобы было бы, если Сезер тогда знала правду, и слова затухают в глотке. Нет, этот крест Дюпэн-Чэн придется нести в одиночку. — И почему в это слабо верится? – выдыхает себе под нос Алья, закрепив бинт и поднявшись с места, чтобы убрать все на свои места. Маринет проглотит это, как когда-то яд Буржуа, вместе с горьким комом в глотке. Будет легче?