Тристан из рода л'Эрмитов

Больше года миновало с того дня, когда Эсмеральду, обвинённую в колдовстве и убийстве, спас от казни горбатый звонарь Квазимодо, укрыв под сенью собора. Больше года её, переставшую принадлежать самой себе, вертело и швыряло, как щепку в штормовом океане. Покоряясь чужой воле, пленница совершенно отринула прошлое, однако неожиданная встреча всколыхнула в ней всё, казавшееся навсегда угасшим. В тот день Эсмеральда, постепенно расширяя круг прогулок, в сопровождении слуги — сильного и статного овернца, а также козочки впервые выбралась за черту города, чтобы осмотреть окрестности. Время она выбрала как нельзя более подходящее. В самом деле, когда пригревает солнце поздней весны, предвещая июньскую жару, с неба льётся трель жаворонка, цветут сады, которыми славится земля Турени, красавица семнадцати лет не может не развеяться и не повеселеть. Девушка упивалась теплом и свободой, весело окликала забегающую вперёд Чалан. Прежнюю бледность сменил лёгкий загар, щёки разрумянились, чёрные глаза в обрамлении густых ресниц радостно сверкали. Навстречу шли два человека, от вида которых сердце цыганки сжалось от волнения, а затем быстро-быстро забилось так, что стук отдавался в ушах. Её спутник, насторожившись, с воинственным видом схватился за рукоять кинжала, поскольку прохожие не внушали ему никакого доверия. Незнакомцы были одеты вычурно и пёстро, их наряды и шляпы, знававшие лучшие времена, обтрепались от долгой носки. Тот, что постарше, вместо пояса обмотался красным шарфом с бахромой. Они не носили башмаков — не то из-за тепла, не то из-за того, что вовсе не имели обуви, и оставляли в пыли следы босых ступней. Их кожа отливала благородной бронзой, их волосы и бороды были черны, а зубы белы, как сахар. Мужчины того народа, что похитил маленькую Агнесу у матери, оставив взамен мальчишку-уродца, о чём-то переговариваясь, приближались к ней. Извержение Везувия не произвело бы на девушку такого впечатления, как двое цыган на пустынной просёлочной дороге. Поражённая, она остановилась. Поравнявшись с Эсмеральдой, один из цыган, помоложе, окинул её плутоватым взглядом, но товарищ что-то прошептал ему на ухо. Они ускорили шаг и прошли мимо. — Явились, откуда ни возьмись, проклятые сарацины! — брезгливо сплюнул слуга, переводя дух. — Давно они пришли в Тур, Готье? — спросила Эсмеральда, хватаясь за грудь, унимая рвущееся дыхание. — Почему же я не встречала их раньше? Её сопровождающий пожал плечами. — По мне, так лучше совсем не встречать этих поганых язычников! Ещё в прошлом году цыгане налетели сюда, как саранча, но на зиму, хвала Создателю, куда-то попрятались. Видно, прибились там, где их привечают, а, как пригрело, вернулись опять. В город им входить запрещено, так они шастают по округе, воруют всё, что плохо лежит. Они напугали вас, госпожа? — Нет, Готье, милый Готье, если бы ты знал, что эта встреча значит для меня! Не знаешь ли ты, где остановился их табор? — Где-то на берегу Шера, точно сказать не могу, — ответил удивлённый Готье. — Не худо бы спросить у девиц, что бегают к цыганкам гадать на суженого. — Найдём же их, скорее! — вскрикнула Эсмеральда, готовая пуститься вдогонку за цыганами, забыв и презрев все предостережения Тристана. Точно так же чувствует себя прирученная птица, завидевшая вольную стаю. Она не понимает, что сородичи не примут её, что она погибнет — она знает лишь одно: нужно воссоединиться со своими. Птицу удерживают прутья клетки, о которые она исступлённо бьётся, Эсмеральду не пускал преданный Великому прево телохранитель. — И не просите, госпожа! — покачал головой Готье, неуступчивый, как все овернцы. — Мессир Тристан шкуру с меня спустит, если узнает. Да и к чему вам цыгане? Они молятся своим языческим идолам и, говорят, занимаются колдовством. Я к ним не пойду, нет! К его изумлению девушка упала перед ним на колени, схватила его руки, покрывая их быстрыми горячими поцелуями, бормоча и умоляя отпустить, позволить взглянуть на табор хотя бы одним глазком. Слуга, не ожидавший ничего подобного, замер, ошарашено озираясь, не зная, что делать. Он разрывался между долгом перед грозным Тристаном и искренним желанием услужить госпоже. — Готье, прошу тебя, помоги мне! Ты считаешь меня госпожой, но не знаешь обо мне всей правды! — со слезами в голосе причитала Эсмеральда. Она не должна была открывать правду о своём прошлом, но какое значение запрет имел для неё сейчас? Девушка выдала тайну смущённому столь бурным натиском овернцу. — Я… Я цыганка, Готье, такая же, как они, я из их племени, я должна увидеть их! Меня зовут не Агнеса, а Эсмеральда! Это цыганское имя. Видишь, как я доверяю тебе? Не бойся хозяина, он никогда не узнает. Откуда ему знать? Он сейчас в замке и неизвестно, приедет ли в город. А если приедет, то кто ему скажет, что мы с тобой ходили в табор? Я ничего не расскажу, и ты молчи, но сейчас отпусти меня! Позволь мне встретиться со своим нардом! — Не надо, госпожа! Встаньте, прошу вас! — вырывался несчастный слуга. Эсмеральде мало-помалу удалось растопить стальное сердце самого Тристана л’Эрмита. Разве мог устоять против неё обычный мужчина? Готье колебался, но в конце концов, не в силах смотреть, как девушка, к которой он искренне привязался, стоит на коленях в пыли, сдался настойчивым мольбам. Он с шумом выдохнул, помог Эсмеральде подняться, отряхнул её платье, свистнул козочке и предложил начать поиски. Кто ищет, тот обрящет. Не прошло и часа, как Готье, расспросив трудившихся в ближайшем винограднике крестьян, привёл хозяйку к табору. К горлу девушки подкатил комок, стоило ей увидеть ветхие цыганские повозки в ложбине на берегу Шера. Она жадно смотрела на оборванных мужчин и женщин, на бегавших взапуски полураздетых чумазых детей, на тощих собак и лошадей, на жалкие очаги, сложенные из речных камней. Цыгане, не обращая внимания на пришлых, занимались повседневными делами. Мужчины плели корзины, либо чинили сбруи или латали башмаки; женщины варили пищу, полоскали тряпьё в реке, покрикивали на детей, а иные просто праздно ходили по лагерю, томно раскачивая бёдрами. Эсмеральда сделала шаг вперёд. Это не был её родной табор, но всё же то были цыгане, к которым её неудержимо тянула кровь. — Уйдём отсюда! — прошептал Готье, стиснув её пальцы. Эсмеральда, не слушая, как заворожённая пошла к своему народу, точно кролик, загипнотизированный удавом. Впереди неё, взбрыкивая ножками, поскакала Чалан. Готье остался стоять там, где стоял, проклиная собственную глупость. — Вот так влип! — явственно читалось на его физиономии. — Что же я теперь скажу господину? Девушка и белая козочка приблизились к табору. Собаки встретили их истошным лаем, однако ни одна не приблизилась, предпочтя соблюдать дистанцию. Чалан, напугавшись, метнулась к хозяйке, та поспешила подхватить любимицу на руки. Представительный, заросший курчавой бородой цыган, по всей видимости, вожак, цыкнул на собак. Остальные обитатели табора оставили свои занятия, выжидательно повернули к девушке головы. Несколько женщин окружили её, ожидая, не попросит ли незнакомая дама погадать. Эсмеральда, вся дрожа, произнесла приветствие на цыганском наречии. — Что вам угодно, госпожа? — угрюмо спросил тот самый молодой цыган, недавно встретившийся ей на дороге. — Откуда вам известен наш язык? Эсмеральда смутилась. Она не ожидала встретить неприятие со стороны своего народа. — Я цыганка, хоть и ношу платье горожанки! — произнесла она срывающимся голосом. — Мне ничего не нужно, я хотела только посмотреть на вас, поговорить на родном наречии. Цыгане окружили её, рассматривали, но не торопились проявлять гостеприимство. Эсмральда, стремясь завоевать их доверие, поведала, что всю жизнь кочевала с табором, рассказала о землях, куда цыгане водили её малюткой, сказала, что по воле судьбы вынуждена была расстаться с прежней жизнью. Она говорила — цыгане предпочитали слушать, изредка вставляя осторожные вопросы. Наконец, убедившись, что странная красавица в богатом платье не лжёт, они пригласили Эсмеральду к костру. Она сидела на траве вместе со всеми; ей дали ложку — она разделила с цыганами трапезу, с наслаждением хлебая горячее варево, словно никогда не ела пищи вкуснее. Говор людей из табора звучал в её ушах подобно сладчайшей музыке, она упивалась бросаемыми на неё заинтересованными взглядами. Её душа ликовала. Эсмеральда запела, чего вот уже долгое время не делала в присутствии посторонних, а уж тем более Тристана. Оторопевший Готье слушал грустную песнь на неведомом языке. Пару раз ему доводилось слушать, как напевала госпожа, когда думала, что никто её не видит, но он и предположить не мог, что девушка, вверенная его охране, способна вкладывать в исполнение всю свою душу. Весь изведшийся от беспокойства, он крупными шагами ходил вокруг стоянки, предвкушая гнев Великого прево, порываясь позвать девушку, судя по всему даже не собиравшуюся уходить домой. Эсмеральда пробыла в таборе до вечера. В Тур она возвращалась беспечная, окрылённая и счастливая. Мрачный Готье не разделял её восторгов. — Ох и рассердится хозяин, как пить дать! — предрекал овернец. — Как ему объяснить, где мы пропадали весь день?! — Я гуляла по окрестностям, ты сопровождал меня, вот и всё, — отмахнулась цыганка. — Ведь мессир Тристан сам разрешил мне прогулки, зачем ему гневаться? Он не хозяин мне, Готье! — осмелела она. Связанные общей тайной, слуга и госпожа вернулись на улицу Брисонне. На их счастье, им не пришлось давать никаких объяснений, ибо Тристан сегодня не приезжал домой. Вдохновлённая удачей, Эсмеральда назавтра опять отлучилась в табор, пользуясь занятостью Великого прево. Несомненно, Тристан л’Эрмит пришёл бы в ярость, узнай он, как верный Готье предал его, а цыганка перехитрила и разболтала то, о чём говорить строжайше запрещалось. Кроме того, королевскому куманьку довелось бы изведать и муки ревности. Служба, а также интриги вокруг отшельника из Паолы покамест избавляли его от неутешительной правды: Эсмеральда, перевернувшая всю его душу, ускользала из-под неусыпного надзора.