Тристан из рода л'Эрмитов

Между цыганами, явившимися в Турень, и людьми прево установились довольно странные отношения. Тристан во главе своей стражи преследовал и истреблял бродяг, как того требовали возложенные на него обязанности. Под страхом смерти цыганам запрещалось появляться в городе. Они не были уверены в том, что завтра их не прогонят с места, облюбованного ими для стоянки. И в то же время прево и его подручные прибегали к услугам цыган, когда им требовался шпион или информатор, позволяли людям из табора промышлять в окрестностях Тура. Иногда стражники, не ведая того, что следуют примеру грозного командира, вступали в более тесные сношения с цыганскими женщинами, прельщающими их дикой своею красотой. Однако тот, кого уличали в подобных связях или же подозревали в них, считал себя смертельно оскорблённым. То была одна из причин, побуждающая Тристана л’Эрмита скрывать происхождение своей пленницы, заставляя Эсмеральду забывать самоё себя. Девушка ничего этого не знала, но всё же сообразила, что не следует открывать собратьям имя своего покровителя, если она не хочет утратить их дружеское расположение. Она сказалась содержанкой влиятельного синдика, возглавляющего гильдию кузнецов*. Ложь противна была её существу, но она продолжала прибегать к ней, отдыхая душой в таборе, холодея при мысли о том, что произойдёт, если обман раскроется. Опасения цыганки вполне разделял несчастный овернец Готье, как огня небесного боявшийся гнева Тристана Отшельника, но не перестававший потакать девичьим прихотям. Имелась у Эсмеральды и ещё одна, куда более весомая причина для беспокойства. Она заметила, что молодой цыган по имени Ферка** слишком уж внимательно смотрит на неё, норовит оказаться рядом, будто невзначай притронуться к ней, раз от разу становясь смелее в попытках сблизиться. В прежние времена девушке польстили бы знаки внимания, оказываемые юношей, но теперь в её сердце царило лишь разочарование после предательства Феба, оно нескоро пробудилось бы для новой любви. Вдобавок ей не хотелось подвергать ничего не подозревающего воздыхателя опасности. В то время, как Эсмеральда тайком навещала табор на речном берегу, её августейший враг, Людовик Одиннадцатый, вёл последнюю схватку со смертью, впившейся в его плечи цепкими костлявыми пальцами. Жестокое разочарование постигло короля, когда старец из Калабрии, вопреки упованиям, оказался бессилен продлить его бренную земную жизнь. Тем не менее, он не только не выпроводил Франциска Паолийского прочь из замка, но уговорил его поселиться в Плесси, призывая к себе для духовных бесед. Время от времени государь повторял прежний вопрос, наивно ожидая услышать иной ответ, но старец неустанно повторял одно и то же: власти над жизнью земной ему не дано. В злосчастный день, когда короля поразил первый удар, стояла страшная жара. Людовик, словно бы одолеваемый дурными предчувствиями, с утра изводил приближённых капризами и придирками, так что те невольно позавидовали придворным, изгнанным из замка. Наконец, вдосталь испытав их терпение и позвав Оливье, король удалился с ним в библиотеку. — Закрой окна! — скрипучим голосом приказал он ле Дэну, войдя пропахшее пылью и книгами помещение. — От птичьих трелей у меня раскалывается голова. — Сир, — опасливо заметил Оливье, — от зноя вам может сделаться дурно. Не лучше ли вам прилечь и отдохнуть в самый душный час полудня? — Подданные уже не слушают меня? — насупился Людовик и притопнул ногой. — Я пока что твой господин, Оливье, и лучше знаю, когда мне работать или отдыхать. Закрой окна! Покорившись, фаворит одно за другим затворил высокие, давно не мытые окна, воспрепятствовав не только проникновению звуков извне, но и притоку свежего воздуха. — Так-то лучше, — удовлетворённо молвил король. — А теперь, Оливье, подай-ка мне вон те бумаги… Он не успел договорить, не успел даже сесть в стоящее в паре шагов кресло. Поднятая в указующем жесте рука повисла плетью, лицо перекосилось, в глотке забулькало. Сердце, как почудилось ему, разбухло, заполнив собою всю грудную клетку. Стены, стеллажи с книгами, циновки на полу, бледное, оцепеневшее лицо Оливье — всё завертелось каруселью перед его глазами. В висках застучали маленькие молоточки. Силясь ещё удержаться в падении, король снова протянул было руку, но не смог шевельнуть ею. Глухо застонав, он опустился прямо на руки мгновенно подскочившего ле Дэна. — На помощь! На помощь! — что есть мочи завопил не на шутку испугавшийся фаворит. — Скорее беги за мэтром Куактье! — приказал он заглянувшему на зов стражнику. Весь оставшийся день и всю ночь Куактье и ле Дэн хлопотали над бесчувственным монархом, прикладывая компрессы и пуская кровь, с тревогой прислушиваясь к тяжёлому дыханию больного. К утру, благодаря их неусыпным заботам, а, возможно, вопреки им, король пришёл в себя. Людовик с трудом разлепил веки, едва узнавая, где находится, безуспешно попытался приподняться на постели. Он хотел заговорить, но из горла вырвалось лишь беспомощное сипение. Рука медика успокаивающе легла на его плечо. — Не шевелитесь и не пытайтесь сейчас говорить, ваше величество, — необычайно мягко, но настойчиво произнёс Куактье, — если не хотите усугубить своё состояние. По всей видимости, доблестный эскулап особенно остро почуял перспективу лишиться лакомого куска, чем и объяснялось его радение над царственным подопечным и кроткое поведение. Видя, что государю стало лучше и жизнь его покуда вне опасности, измотанный Оливье покинул королевскую опочивальню, намереваясь отдохнуть от пережитых треволнений. За дверью он нос к носу столкнулся с Тристаном, также бодрствовавшим в эту ночь. — Государю слегка нездоровится, — сказал Оливье, многозначительно приподняв левую бровь. — Тот, кто хоть словом обмолвится об этом за стенами замка, да будет повешен. Великий прево молча кивнул. В повторении подобных указаний он не нуждался. Оливье Дьявол и Тристан Отшельник посмотрели друг на друга, мучимые одним вопросом: что станется с ними, если Людовик не оправится? Они никогда не были друзьями, поэтому ограничились лишь безмолвным обменом взглядами, избегая поверять свои тайные мысли и опасения. Впрочем, на сей раз страхи оказались преждевременными. Король не умер. Через пару дней к нему вернулся дар речи, а затем он начал понемногу вставать. И первым, кого Людовик Одиннадцатый призвал к своей постели, придя в память, был Франциск Паолийский. Жак Куактье, вне себя от обиды и гнева, справедливо считая, что уж никто не сделал для спасения государевой жизни больше, чем он, всё-таки поднялся, чтобы послать кого-нибудь за старцем. Первым, кого он увидел, был всё тот же Тристан Отшельник. Возможно, Великий прево решил лично нести караул у дверей в монаршие покои, чтобы пресечь распространение неугодных слухов, возможно, что и ожидал, когда Людовик позовёт его. — Король хочет видеть старца, — ворчливо сказал ему Куактье. Не вдаваясь в расспросы, куманёк отправился за Франциском Паолийским. Надобно сказать, что гость этот, вопреки опасениям де Бона, оказался самым неприхотливым и нетребовательным изо всех посетителей Плесси-ле-Тур, довольствуясь крохами. Старый монах, в родной Италии с двенадцати лет живший отшельником в пещере под скалой, не вкушавший ни мяса, ни рыбы, ни яиц, ни молока, не изменил привычкам даже в королевской резиденции. Он поселился в пещере в глубине парка Плесси, проводя время в усердных молитвах. Неподалёку он разбил огород, где посадил овощи для пропитания и собственными силами возделывал гряды, оставаясь далёким от беспрестанных склок королевских приближённых, пытавшихся воздействовать на него. Ел он ничтожно мало, и то одни листья да коренья, неизвестно, в чём только держалась его душа. Королевский кум наслышан был о чудесах, совершаемых старцем — по рассказам, тот мог молитвами заговаривать врагов, поднимать тяжести, которые не под силу стронуть с места десятерым, входить невредимым в раскалённую печь, исцелять прикосновениями рук, спокойно проходить сквозь колючие заросли — и много чего умел ещё. Тристан не знал, где тут правда, а где выдумка; прикажи ему король — он сам проверил бы неуязвимость отшельника, ибо ни монашеская хламида, ни даже красная кардинальская сутана не становились оберегами против Великого прево. Он нашёл старца там, где и рассчитывал найти. Будущий святой трудился на своём огородишке, выпалывая сорную траву с грядок. Тристан обратился к нему, не выказывая ни малейшей почтительности — Великий прево издавна не пылал пиететом к духовным лицам. — Я ждал, когда ты сам придёшь ко мне, — улыбнулся ничуть не обидевшийся Франциск, обратив к пришедшему светлое морщинистое лицо в обрамлении седой бороды. — Король пришёл в себя и хочет видеть меня? Смутившийся Тристан сперва подумал, что старец действительно много знает, не вылезая из пещеры, но, отбросив удивление, решил, что догадаться, зачем явился гонец, не так уж и сложно. Меж тем Франциск выразил готовность сейчас же идти на зов. — Вы даже не отряхнёте рук от земли? — спросил Тристан, исподлобья покосившись на испачканные пальцы отшельника. — Лучше земля под ногтями, чем кровь, — спокойно отвечал старец, одарив Великого прево таким взором, что тому сделалось не по себе. Тристану вновь показалось, будто эти глаза пронзили его насквозь. — Земля давит только на тело, когда из него уйдёт живой дух, а кровь ложится тяжким гнётом на душу. Худо приходится тому, кто взвалит на плечи такой груз! — прибавил он, шагая по тропинке впереди Тристана. Великий прево зябко поёжился, хотя на улице стояло настоящее пекло. — Возможно сбросить этот груз? — уже заинтересованно спросил он. — Есть ли способ хоть облегчить ношу? — Ты его знаешь не хуже меня, но пока не готов к нему, — печально вздохнул старец. — Тебе предстоит пройти долгий путь к покаянию, но ты должен сам захотеть вступить на него. Однако ты сделал первый шаг, впустив в своё сердце любовь. — Откуда… — проговорил изумлённый Тристан, чувствуя, как пересохло в горле. — Откуда вы знаете?! — он сбился с шага. — Почему вы называете это любовью? — Человека, в котором живёт любовь, ни с кем не перепутаешь, — ласково улыбнулся Франциск из Калабрии, обернувшись к собеседнику. — Сумей только отпустить её. — Я не понимаю. — Поймёшь, когда настанет время, — кивнул Франциск. Их уединение было нарушено группой стрелков, обходивших дозором парк. Тристан замолчал, поражённый прозорливостью старца, и за весь остаток пути между ними не было сказано ни слова. Лишь у дверей опочивальни Великий прево тихо произнёс: — Остерегайтесь Куактье и ле Дэна. — Какая корысть в старике, который сидит в пещере и питается травой? — беспечно махнул рукой отшельник. — Не беспокойся обо мне, сын мой, и помни мои слова. Солнце припекало вовсю, но ива, шатром раскинувшая ветви, надёжно укрывала молодую пару от зноя и посторонних любопытных взоров. Почти у самых ног их текли воды Шера, вокруг них качалось буйное разнотравье, в ветвях ивы заливался неутомимый соловей. Невозможно было придумать более подходящего окружения для пары, пожелавшей уединиться, однако девушка, снедаемая беспокойством, хмурилась и отворачивалась от беспрестанно говорившего кавалера, щеголявшего в лохмотьях. — Госпожа! Госпожа! Время истекает! — донёсся до их слуха тревожный призыв. — Это Готье! — воскликнула девушка, поспешно поднимаясь. — Я должна идти. — Постой, Эсмеральда! — умоляюще произнёс юноша, ловя её руку. — Дай мне побыть с тобой ещё немного! Я не налюбовался тобой, не насладился твоим голосом, прекраснейшая из дочерей нашего племени… — Нет, Ферка, я и без того совершила ошибку, уступив твоим мольбам, — вырвалась цыганка, с грустью взирая на своего смуглого обожателя. — Не хватало, чтобы ты пострадал из-за меня. Оборванец вскочил на ноги. Его лицо исказила гримаса гнева, губы приоткрылись, обнажив кипенно-белые зубы. — Да что этот плешивый синдик может мне сделать?! — вскричал он с самоуверенной горячностью, присущей молодости. — Мне, сыну вольного народа? Клянусь небом, я вспорю ему брюхо, если он вздумает опять запереть тебя в четырёх стенах, если он только посмеет задеть меня хоть словом. Я отколочу его слуг, коли он их натравит на меня! Так и знай! Для пущей убедительности он выхватил из-за пояса кинжал и воинственно взмахнул им. Эсмеральда отступила, умоляюще сложила руки, торопливо заговорила: — О, нет! Ты не ведаешь, Ферка, кто мой хозяин, но знай: достаточно одного его взгляда — что там! — его имени, чтобы вся отвага слетела с тебя, как шелуха. Он не убоится твоего кинжала. Тебе не одолеть его, ты напрасно сложишь голову. Возьми обратно свои слова, иначе погубишь себя и весь табор. И… И не ищи меня больше, забудь имя бедной Эсмеральды! — Кто он? — гневно вопросил Ферка, скрежеща зубами. — Этого я не могу тебе сказать. Прощай! — вскинулась цыганка, выскочив из укрытия, не обращая больше внимания на разочарованного поклонника, обманутого в лучших своих ожиданиях. Она шла навстречу поджидавшему её Готье, чтобы снова возвратиться в дом, ставший для неё тюрьмой. Эсмеральда полагала, что и сегодня проделка сойдёт ей с рук, поскольку Тристан опять остался подле государя, но первым, кого она увидела, переступив порог дома на улице Брисонне, был Великий прево. — Отвечай-ка, — мрачно произнёс он, — где ты пропадала весь день. * Синдик — в средневековой Европе: старшина гильдии, цеха. Привет Коган и Локсу, переведшим prévôt des maréchaux (прево маршалов) как «старшина цеха кузнецов». ** Ферка — свободный.