грёбаный май

— какого черта? , — Ваня стоял на против сидящего на кровати Дани и отчитывал его, — почему ты запретил вмешиваться? , — только кто он ему? парень? вроде и не вместе. бывший? да вроде и не расставались. друг? еще чего. любовь всей его жизни? больше всего подходит из всех возможных вариантов. может быть он сейчас похож на строгого родителя отчитывавшего своего ребенка за плохую оценку. только в сердце совсем не ненависть, а горечь. горечь от того, что родная скула наливается синим цветом, что на родной губе алая ранка через всю губу, что серо-голубые глаза-океаны окрашены красным. он не плохой не злой, ему просто больно, — ты знаешь зачем он пришел. ты знаешь, что он сделает с тобой. ты знаешь, что он может… — Ваня активно жестикулировал, отвернувшись, когда Даня обнял его со спины. холодные тощие руки сплелись на груди и прижали к себе. лоб уперся в позвонки, торчащие под свитером. — прости, — тихий голос и его сердце оттаяло. злость прошла и сменилась чем-то теплым в груди, разлившись и щекоча ребра, — я облажался. — просто не надо решать все самому, когда есть кому помочь, — теплые руки накрыли собой худощавые пальцы, согревая их. за окном занимался рассвет и городские огни гасли поочередно. рыжая полоска становилась все ярче, пока они стояли так в тишине. Даня ровно дышал в спину, а Ваня согревал его руки. — я знаю, как можно его нейтрализовать, — он убрал руки и ждал, когда брюнет повернется к нему, чтобы выслушать. — и как же? , — Ваня повернулся и посмотрел ему в глаза. — я смогу его… — начал говорить Даня, но его перебили. — ты больше не будешь этим заниматься, — серьезно произнес брюнет. — у меня есть снотворное. я подсыплю ему, а ты сам с ним разберешься. надо лишь убедить его, что нет никакой подставы, — вот он искренний взгляд, когда действительно хочешь помочь. — я сам разберусь. тебе не надо будет ничего делать. — мы должны согласиться с его условиями, чтобы он ничего не заподозрил. — тебе все равно придется… — даже противно было говорить об этом. — оно подействует в течение десяти минут. ничего со мной не случится, — дурацкие щенячьи глазки, — послушай, если я не сделаю то, что он просит, то убьет меня и тебя тоже. он ясно дал понять это. да, мне придется согласиться сделать то, что он хочет, но только для того, чтобы он не думал о чем-то другом. — за десять минут тебя могут убить. и только не говори, что можешь постоять за себя. не можешь, — тихо произнес Ваня, прикоснувшись к фиолетовому «цветку» на скуле Дани. тот лишь чуточку зажмурился. «ты боишься каждого прикосновения, потому что все, кто тебя касался, причиняли боль.» — тебе придется согласиться, иначе ты потеряешь его на месяцы. — если не подействует? — учитывая то, что у него комплекция больше моей, то десяти минут хватит с головой. мне понадобилось семь. — ты пробовал эту дрянь на себе? , — нахмурился брюнет. — бывали черные дни, — многозначительно ответил светловолосый. — может придумаем план «Б»? — лучше придумай что будешь делать потом, — Даня отошел от него в сторону кровати. Ваня непроизвольно потянулся за ним, через секунду убрав руки обратно. светловолосый лег возле кровати и, перевернувшись, оказался под ней, — даже если задумает меня убить или сбежать, — послышался шорох под кроватью, словно там что-то отрывали, — у меня есть это, — Даня, встав на колени перед кроватью, положил не нее небольшую черную тряпку. в ней было завернуть много чего: самурайские звездочки, маленькие кинжалы, кастет и длинный нож, — как-то у меня был необычный клиент. он очень хвастался своими штучками и однажды принес их показать. когда он спал, я стащил их, за что получил по тыкве, — он усмехнулся. — ты умеешь всем этим пользоваться? , — у Вани все еще были широко раскрыты глаза от удивления. — пока научился звездочки метать, все руки изрезал, — он улыбнулся так, словно был ребенком, который научился выговаривать «р», — возьми вот это, — он протянул брюнету маленький ножик с загнутым острием, похожим на коготь. он переливался всеми цветами радуги, даже на рукоятке, обвязанной веревкой, — очень полезная вещь. — ладно. только надо продумать все казусы, которые могут возникнуть, пока ты будешь с ним. — хорошо, — ответил Даня с легкой полуулыбкой, в то время как Ваню одолевало предчувствие, что все это нехорошо кончится. от того, что у Дани есть куча игрушек для самообороны, риск его смерти не уменьшился хоть на один значительный процент. они должны были ждать, точнее Даня должен был ждать часа «х», когда псих напишет ему, чтобы выполнить условие. три дня была тишина и Ваня все время сидел в квартире Дани, уходя только ночью. они продумывали все, что может пойти не так. — если он тебя задушит веревкой? , — кажется Ваня нервничал так, будто он сам будет это делать. — я умею с ней работать, так что не волнуйся. — а если… — его голос прервал звук входящего сообщения. у Вани глаза были наполнены испугом, а Даня сидел словно под дулом пистолета. образно говоря, так и было. «сегодня в полночь.» три слова и сердце перестало биться. почти пять часов до исполнения приговора. никто не знал чем это может закончится. «так как хуже быть не может, должно становиться лучше.» — успокаивал себя Ваня. — все будет нормально, — спокойно сказал Даня. этот голос… такой же как и на первой сессии, когда Ваня думает, что все завалит и станет позором для всех, но Даня сказал «все будет нормально» и он сдал. тогда на душе стало легче, но сейчас нет. тугой узел сжал сердце еще сильнее и, кажется, никогда не развяжется. черная футболка, через которую торчали плечевые кости. ключицы наполовину выглядывали, оттягивая белоснежную кожу. такие черные протертые джинсы идеально сидели, открывая внизу лодыжки. Даня всегда был очень гибким даже без разминки. с ним было очень удобно. — хватит пожирать меня взглядом раньше времени, — сказал Даня, смотря через зеркало на Ваню. — а я не пожираю, — «ты не умеешь врать.» — ну да, — ответил светловолосый, повернувшись. пока они добирались, в машине была давящая тишина. она словно смола прилипла к обоим. неприятная, тягучая, липкая, как мокрота. Ваня снова украдкой смотрел на Даню, пока тот снова рисовал на окне. у каждого дрожали руки так, что приходилось их держать. кривые узоры. секунда и Даня уже скрылся в красном коридоре. в висках пульсировало, будто сердце перешло в мозг. пятнадцать минут стоять здесь и не знать, что происходит. стоять, пытаясь не думать о нем. смотреть на ясное ночное небо и даже не слышать звука проезжающих машин. просто отключить слух и… щелчок зажигалки. он не курил четыре года и сорвался. вдыхает дым, от которого не отвык. легкие не сковывает и не вызывает кашель. просто глубокая затяжка и после выдыхает дым, отправляя его наверх. затяжка, еще одна, но легче не становится. за кратчайшие отрезки времени в голове проносятся миллионы мыслей. что будет потом? что если Даня и правда разлюбил его, а может и не любил никогда? что если он помогает только чтобы вычеркнуть свое имя из этого дела? руки задрожали. что если, что если, что если… хватит. секундная стрелка нервно огибает весь циферблат. еще три минуты. кажется, что вот-вот внутри взорвется часовая бомба. спускается в красный коридор, словно идет на гильотину. кроваво-красный цвет давит на мозг. громкая музыка звучит глухо и несвязно, потому что в ушах начинает звенеть. старается нормализовать дыхание, но становится душно. красные шторы и словно выходит из вакуума. снова громкая музыка, снова неоновые лампы, снова запах дорого алкоголя. всего лишь в десяти метрах и в полутора минутах от него красная комната с зеркальными стенами. он хрустит пальцами до боли. тридцать секунд и стрелка стремительно отнимает доли секунд. идет в фиолетовый коридор с голубыми лампами, видя перед собой ту черную дверь, твердую снаружи, мягкую внутри. только он не знает что… Даня стоит на коленях над психом без футболки. тот уже почти в нужной кондиции, но все равно продолжает тянуть за веревку на шее парня. глаза уже затуманены от снотворного, но руки, словно от рефлекса, затягивают узел. пальцы под веревкой почти онемели держать ее, чтобы не задохнуться. Даня видит на комоде, напротив кровати, бутылку с виски. он аккуратно вытаскивает одну руку из-под веревки и тянется к бутылке. почти дотянувшись, чувствует, что веревка сжимает шею еще сильнее. ему кажется, что что-то уже хрустит там внутри, когда бутылка падает на голову психу. тот окончательно вырубается, отпустив веревку. Даня повалился на пол и снял веревку. больно было глотать из-за начинавших наливаться синяков на шее. даже голову было больно повернуть. он встал и, наступив босыми ногами в маленькую лужицу крови на белоснежном ковре из раны на голове психа, направился к двери, кашляя. он отдышался и попробовал произнести хоть слово, но напряжение связок отдалось лишь болью. Даня постучал два раза, как и договаривались, с паузой в две секунды. ручка тихо скрипнула и дверь открылась. Ваня осторожно зашел, держа заряженный пистолет перед собой. Даня же оперся на ближайшую стену и, сползая вниз, сел на пол, все еще тяжело дыша. шея ужасно болела и не давала что-либо сказать. Ваня опустил пистолет, увидев лежавшее в отключке тело психа, около головы которого было красное пятно и веревка, на ковре, пропитанном виски. — у него был ствол, — севшим голосом произнес Даня, — он под кроватью, — было ужасно тяжело говорить. Ваня подошел к кровати и, заглянув под нее, достал кольт мустанг. в магазине был всего один патрон и это настораживало. — что с голосом? — веревка пережала связки, — еле проговорил Даня, — его надо убрать отсюда, — он пошатнулся, встав на ноги, и снова закашлял. — я сам, — Ваня подошел к нему, усадив на кровать. — я облажался. — все нормально, — брюнет накрыл тело простыней. — у него хорошие адвокаты и если они увидят… — снова закашлялся. связки сводило. он показал на место, где была кровь у психа, — у нас будут проблемы. — сначала надо его засунуть в багажник. выкрутимся как-нибудь. они завернули психа в простыни и ковер, испачканный в крови и алкоголе. выбравшись через черный ход, дотащили тело до машины и запихнули его в багажник. парни выдохнули. этот псих был крепким парнем, поэтому тащить его было тяжело. не человек, а груда мышц. Даня, не успев даже накинуть куртку, таща тело, продрог до костей. сегодня ночью обещали заморозки. май, не май, а в России всегда холодно. зубы уже стучали друг о друга. изо рта валил пар, а свет уличного фонаря красиво играл с ним. руки замерзли и покраснели, кожа покрылась мурашками, бегающими по все телу, а, наливавшаяся фиолетовым цветом, полоска на шее и вовсе становилась зеленой в отдельных местах. Даня отошел к стене и оперся на нее, пятившись, и, нащупав в кармане куртки пачку сигарет и зажигалку, достал их. он вынул одну из перламутровой пачки и из той, попавшейся под рыжее пламя, наверх устремилась тоненькая струйка дыма. сделав максимально сильную затяжку дрожащими губами и держа дрожащими руками сигарету, он выдохнул и клуб дыма медленно улетел наверх, растворяясь в воздухе. в морозном майском воздухе снова повисла тишина, но уже не липкая и давящая, а острая и болезненная. она, словно иголки, кололась, делая все больнее с каждой секундой. — мне нужно выпить, — хриплым голосом произнес Даня, — и поесть. — я отвезу его СИЗО. жди меня дома, — Ваня подошел ближе, — доберешься сам? , — произнес он полушепотом. — да, — глухо произнес светловолосый, смотря ему в глаза. Ваня сел в машину, оставив парня стоять возле черного хода клуба. Даня продолжал курить еще пару минут и, когда его руки немного замерли, порозовев, он, заправив их в карман, поднял холодный воротник кожаной куртки и направился домой. на улице было тихо и безлюдно. и только звуки редко проезжающих машин нарушали эту тишину ночного города, но у Дани в голове была отнюдь не тишина. звон не уменьшался ни на минуту, а рябь в глазах предвещала бэд трип от кокаина, который мог заглушить только алкоголь. он добрался домой и, только закрыв дверь изнутри, оперся о стену и сполз вниз. все тело бросало в дрожь, а шея не переставала болеть. просидев на полу и обхватив руками дрожащие колени минут пять, он поднялся и пошел на кухню. Даня встал, опершись на деревянную столешницу, напротив шкафчика. он потянулся трясущейся рукой к дверце и открыл ее. в самом углу стоял английский джин, в наполовину пустой бутылке. сев и поставив на стол стакан, Даня закинул голову назад, тяжело дыша. «незамерзайка» — напоминание о семье, которая отвернулась, отвергла, предпочла забыть, вместо того, чтобы помочь. светло-голубая жидкость расплескалась по прозрачному стакану. тощие музыкальные пальцы поднесли сосуд к линии губ и одним движением опрокинули содержимое, обжигающее горло. он потер шею, нащупывая красные следы от веревки. ему стало мерзко. мерзко от самого себя. от того, что позволил даже прикоснуться к себе чужим рукам, когда знал, что целиком и полностью принадлежит одному человеку. захотелось смыть с себя эти прикосновения чужих рук. смыть с себя все чужие прикосновения, но это было невозможно. оставалось только жить с осознанием своей сущности. жить с тем, что он уже никогда не станет прежним.