New Divide pt.2

Месяц спустя, середина декабря, 2009 Джин не знает, счастлив он или болен, но то, что творится у него внутри, ему определённо нравится. Иногда это пугает даже больше чем нужно, но всё же это хорошо. Впервые ему кажется, что жизнь и вправду не так плоха. Мама с папой наладили свои отношения, да и у него самого, похоже, отношения. Это так глупо, но он не перестаёт об этом размышлять. Иногда он думает, что всё идёт так, как нужно, что это делает его счастливым, а иногда, особенно по вечерам, когда он зачем-то вспоминает все нравоучения мамы, ему кажется, что он пропал. Да, это оказалось даже слаще, чем он представлял, но всё равно как-то нехорошо внутри от мысли, что всё может в один миг разрушится, стоит его маме что-то заподозрить. Он, как может, оберегает эти отношения, ведёт себя, как ни в чем не бывало, хотя, на самом деле, это очень сложно, так как ему приходится всё время врать. Каждый раз, когда речь заходит о Намджуне, он уже привычно напрягается и лишь смущенно отвечает, что у него всё хорошо и они, как и прежде, дружат. Мама тепло улыбается и радуется, что её мальчик наконец нашёл настоящего друга. Но, на самом деле, нашёл он что-то намного большее, пока что не совсем объяснимое, но нереально тёплое, иногда салютами стреляющее в его груди. И так каждый день, это тепло всё больше заполняет его, накрывает с головой, заставляя утопать в самом себе. Оно толкает на необдуманные поступки, вроде неожиданных поцелуев дома у Намджуна, которые, в принципе, не такие уж и неожиданные, потому что комната младшего — это их постоянное место для свиданий, где поцелуи — обычное дело. Сначала всё было как-то странно и до жути неловко, Джин тушевался и каждый раз краснел, как мак в летнем поле. Он прятал лицо и на несколько мгновений уходил в себя. Джун понимал, что парню нелегко, поэтому и не торопил события, старался не принуждать Джина к чему-то, что заставило бы его закрыться в себе, но, в то же время, подавал знаки, что ждёт от Джина чего-то большего, чем объятья. Джин их игнорировал, делал вид, что ничего не замечает, потому что ему понравилось и это как-то стыдно. Они — два парня, природа такого не планировала. Хотя, это только для старшего кажется чем-то ненормальным, ведь это всего лишь обычные поцелуи, свойственные абсолютно всем парочкам. Он и сам не раз видел, как парни прижимали своих девушек к шкафчикам и страстно целовали, не стыдясь, у всех на глазах. Джину тоже хотелось бы быть прижатым к шкафчику, но он в этом никогда не признается, потому что это всё и так перебор. Ему немалых сил стоило только признаться в своих чувствах, а тут ещё и эти желания, которые возникают совершенно неожиданно, а потом так же быстро покидают его, оставляя после себя терпкий привкус на языке. Но со временем неловкость начала пропадать и Сокджин даже первым делал шаг навстречу. И вроде всё стало хорошо, неловкость ушла, а вместо неё появились новые чувства, но глубоко внутри всё так же тлеет страх и раскаяние режет его сотнями тупых ножей. Он поступает не так, как нужно, он поступает неправильно, но так как хочется ему. Он делает то, от чего становится счастливым, но тем самым тянет себя на дно. Он чувствует странное тревожно-неприятное чувство, которое с каждым днём становится больше на тысячную долю миллиметра, и этого хватает, чтобы паника дрожью обдавала конечности. Им удаётся всё скрывать. В школе они ведут себя, как прежде и позволяют себе расслабиться, только когда оказываются скрытыми от людских глаз, но, несмотря на это, страх быть пойманными не пропадает, ходит за парнем по пятам, преследуя Джина в некоторых снах и постоянно напоминая о себе, когда мама спрашивает о Джуне. Но даже этот пиздец стал чем-то нормальным в жизни Ким Сокджина. Он старается не обращать внимания на внутренние переживания, стараясь отдавать ровно столько, сколько ему даёт Намджун. Он старается не показывать, что иногда ему неловко говорить о чём-то или что-то делать, но Нам это видит. Он успел хорошо выучить Джина и научился замечать малейшие изменения в его настроении, интуитивно понимая их причину. Он старается сделать так, чтобы Сокджин чувствовал себя комфортно, но это гораздо сложнее, чем он мог представить, так как дома Джину приходится играть совершенно другую роль. Он должен подражать идеалу сына для своей мамы, а когда они вместе, ему приходиться переступать через эту большую лужу, не намочив ботинки, что получается не всегда. Иногда Джун злится, иногда хочется выяснить отношения, иногда тоже закрывается в себе, чтобы обдумать, всё ли правильно он делает. Может, этими отношениями он только усложнил жизнь Джину? Может, стоит всё закончить пока это не зашло настолько далеко, что дороги назад уже не будет видно? Но в моменты, когда мысли почти берут верх над Намджуном, он чувствует, как к его спине прижимается что-то теплое и уже родное, оплетает его живот руками и прячет лицо в изгибе его шеи. Это то, ради чего, возможно, люди и живут — странное чувство, которое заставляет сердце биться быстрее, голос дрожать, а мозг отключаться. Джун тоже боится того самого дня, но старшему об этом не говорит, только твердит о том, что всё будет нормально и что они всегда поддержат друг друга и будут рядом, даже если всё будет совсем херово. — Намджун-а? — тихо зовёт Джин, проверяя не задремал ли парень. — Что? — мычит Нам, не открывая глаз. Они уже полчаса лежат на кровати Джуна. Просто молчат, думая о своём и смотря в потолок, на белую поверхность которого проектируют свои мысли. Намджун даже позволил себе на несколько минут прикрыть глаза, так как всё это до сих пор кажется совершенно нереальным. В это сложно поверить, но все чувства реальные, намного реальнее, чем им обоим кажется. — Ты никогда не думал, что будет, когда мы закончим школу? — почти шепчет Джин. Он уже целую неделю хотел спросить об этом. Как-то раз, вечером, он подумал о том, что с ними станет через полгода. Они закончат школу и что дальше? Разъедутся по разным городам? Будут общаться в интернете, а по выходным приезжать друг к другу? Или поступят куда-нибудь вместе и будут снимать квартиру? Или жить в одной общаге? Или будут вынуждены разойтись? Всё это волнует Сокджина, забивая его и так под самый край заполненную голову ещё больше. — Не знаю, сейчас это важно? — спрашивает Нам, открывая глаза и поворачиваясь к старшему. — Наверное, да, — несмело отвечает Сокджин. — Почему ты забиваешь свою голову такими мыслями? Всё будет хорошо, не нужно волноваться, по крайней мере, не сейчас, — Джин смотрит ему в глаза, чтобы найти то самое успокаивающее, которое он так любит и находит довольно быстро, потому что для него оно всегда там, стоит только подойти ближе. Сокджин закрывает глаза, когда Намджун притягивает его ближе к себе и заключает в объятья, целуя в макушку. Джин чувствует себя спокойней. Возможно, он забегает слишком наперед. Нужно думать о чём-то хорошем, настраивать себя только на хорошее. — Теперь лучше? — спрашивает Джун, зарываясь носом в волосы Джина. — Определённо, — выдыхает тот, и Нам чувствует легкий жар от его дыхания, который прокрался сквозь тонкую ткань его футболки. В таком положении они лежат чуть больше часа, иногда перебрасываясь несколькими ничего не значащими фразами, просто чтобы убедиться, что всё это происходит именно с ними. Сокджин искренне рад, что сегодня суббота и можно остаться с Джуном подольше. Вот так, просто помолчать, потому что дома постоянно много шума из-за того, что папа всё так же безуспешно пытается отвезти маму к специалистам, чтобы те назначили ей правильное лечение или просто сказали, как сделать так, чтобы улучшить её состояние. Несмотря на то, что сейчас только шесть вечера, на улице уже темно. Снег блестит в свете фонарей, укрывая землю своим белоснежным покрывалом, а деревья одевая в новые холодные наряды. Миллионы снежинок летят к земле, кружась в бесконечном круговороте завораживающего танца, похожие на перья каких-то неземных птиц. Это — пора в преддверии Нового года, когда хочется надеяться на лучшее и постоянно загадывать желания, которые, скорее всего, никогда не сбудутся, но само действие поселяет в людях надежду. Она даёт возможность в скором времени начать всё сначала, оставить все старые ошибки позади и начать жизнь с чистого, белоснежного, как этот снег, листа. Главное, чтобы жизнь потом на него не помочилась. Джину хочется взять Намджуна за руку и идти куда-то гулять. Возможно, оказаться за пределами их района или жизни. Не переживать каждый раз, когда возвращаешься домой, а, возможно, и вовсе не возвращаться домой. В груди разливается тепло, ум затуманен, а по всему телу мурашки. Хочется ещё больше Джуна, но куда уже больше? Когда думаешь о большем — становится страшно. Сокджин хочет забиться в угол своей комнаты, чтобы никто его больше не услышал и не нашёл. Он может поклясться, что слышит неестественно громкий гул и треск от костра у себя за спиной, когда целует излюбленные губы. Он боится сказать об этом Намджуну, чтобы тот не подумал, что с ним что-то не так, но бороться одному ещё сложнее. Мама так хорошо выдрессировала его, что теперь, даже переступив грань, он хочет вернуться назад и сделать вид, что ничего не было. Каждое касание Джуна сначала приятно согревает, а после, будто раскалённым железом выжигает глубокие раны. Каждый поцелуй сначала сладкий, а после острым лезвием вспаривает ему вены. Каждое признание сначала легко слетает с его губ, а после туго сжимает горло и не даёт воздуху поступить в лёгкие. Это то, чего не может увидеть Намджун. Это то, что Джин надёжно прячет, как заветный ящик Пандоры, где-то глубоко в себе. — Ты придёшь завтра? Может, сходим куда-нибудь? — интересуется Нам, когда Джин начинает собираться домой, так как стрелка на часах медленно начала приближаться к десятке. — Давай, только куда? — приподнимает брови Сокджин. В их районе, кроме ресторанчика родителей Джуна и пары магазинов, совсем ничего нет. — Можно поехать в район Мёндон и сходить в то кафе, о котором рассказывал Хосок, — пожал плечами младший. — Думаю, это было бы круто, — широко улыбаясь, отвечает Джин, застёгивая куртку, — тогда до завтра. Он дарит Джуну почти невесомый быстрый поцелуй и, ещё раз попрощавшись, покидает его дом. Внутри что-то такое сладкое и мягкое, как карамель. Джин улыбается про себя и думает, что, возможно, большинство проблем он выдумал сам, что действительно переживает зря, постоянно думая только о плохом, в то время, когда вокруг него кружит белый снег, глядя на который, хочется так же танцевать. Джин открывает входную дверь своим ключом и, отряхнув куртку от снега, проходит внутрь. Его внимание сразу привлекает громкий разговор, который доноситься из гостиной. Он спешно раздевается, прислушиваясь, но шорох куртки мешает разобрать и полслова. Когда он подошёл ближе, слова стали отчетливее. — … как это нормально? Как он может дружить с таким уродом?! — громко кричит Дахён, в то время как Ёндже пытается её успокоить, умоляя прекратить истерику. — Дахён, но ведь в этом нет ничего страшного, он обычный человек! В конце концов, они обычные дети, а не монахи, — пытаясь усадить жену на диван и спокойно поговорить, почти шепчет мужчина. — Что происходит? — дрожащим голосом спрашивает Джин. Его конечности парализованы, и он старается не дышать. Он пока не понимает всей сути этого разговора, но, скорее всего, ничего хорошего не случилось. — Пришёл? — Дахён перевела свой взгляд на стоящего в проходе сына. У Джина внутри всё похолодело, и он попытался сглотнуть подступивший к горлу ком, но ничего не получилось. Глаза мамы горели адским пламенем, будто перед ним не женщина, которая его родила, а цербер, пришедший за его душой. — Что-то случилось? — Сокджин начал панически бегать глазами по комнате, периодически встречаясь с глазами папы, которые были полны сожаления и переживаний. Кончики пальцев начало покалывать. — Это я у тебя хочу спросить! — громко крикнула Дахён, подходя ближе к сыну. — Ты знал, что Намджун… такой? — вдруг она притихла, и глаза у неё наполнились слезами, смывая всю ту злость, которой она была переполнена секунду назад. — Он — заблудшая овца, развратник, а ты… мой сын… ты… не знал, — дрожащими руками он схватила ладонь Джина. Сердце парня почти остановилось. Все мысли превратились в бессмысленную кашу. Ноги начали дрожать, и вдруг стало очень трудно стоять. «Поймали.? Пропало… всё пропало…». Он поглядывает на папу, который так же застыл, ожидая, когда Дахён снова взорвётся. — Мама, что произошло? — снова спрашивает Джин. Голос его дрожит, а по венам, как наркотик, со скоростью света мчит страх, поражая в самое сердце, ведь там он хранит самые большие секреты. Он не хочет верить, но всё указывает только на одно и от этого желудок скручивает в тугой узел. Хочется упасть на колени и просить прощения, но, в то же время, честно рассказать о всём том, что он вынужден переживать и как он презирает эти правила и жизнь, которую для него выбрала мамочка. — Я разговаривала с нашей соседкой, мне так жаль, милый, мне так жаль… но ты больше не можешь общаться с Намджуном, — она вглядывается в глаза Джина, но тот смотрит вниз, куда-то себе под ноги, ожидая, что в любую минуту пол может провалиться и он окажется совершенно в другом месте. — Ты знал? — это слишком неожиданно и парень дёргается, вздрагивая всем телом. — Ты знал! — громко повторила Дахён, отпрянув от сына, будто он — что-то грязное и мерзкое. — Извини, мама, но… — Закрой рот, — голос её был совсем не похожим на тот, который Джин слышал каждый день. Он ломался на высоких нотах, скрежетом отдавая в ушах, разрывая сознание Сокджина ржавыми ножами. — Я так верила в тебя. Верила в то, что ты не оступишься! — она упала на колени, красная от злости и слёз. Дрожащими руками, она пыталась перекреститься и начать молиться, но из её рта вылетали только непонятные булькающие звуки, от чего волосы вставали дыбом. — Дахён, — Ёндже присел возле неё, пытаясь поднять её на ноги, — прекрати, он не виноват в этом. — Да, во всём виноват сукин сын Намджун, — она отпихнула мужа от себя. — Нет, — рявкнул мужчина, — в этом не виноват никто! Он — наш сын и если ему нравится с ним общаться, мы не должны запрещать ему это делать, — голос его был грубым и серьёзным, как никогда раньше. Джин лишь стоял, пытаясь не свалиться на пол, по его щекам текли слёзы, и он тоже хочет возразить, поговорить, убедить, но не может вымолвить и слова. Его сказка слишком быстро кончилась, рассыпалась на пепел. Но он не хочет страдать, ведь он уже освободился от оков грёбаных правил. Ему больно, но это только потому, что он принял решение, из-за которого его разорвало на куски. Так бывает в жизни, когда тебе бьют под дых собственные действия, проверяя, захочешь ли ты вернуть всё, что было раньше, готов ли ты выстоять. Джин надеется, что он готов.  — Но ещё не поздно, — Дахён подрывается с пола и хватает Джина за руки, — ты можешь покаяться. Давай уедем в монастырь, ты будешь много молиться, и тогда мы сможем вернуть его, и тебе не придётся гореть в аду, пока мы будем с ним на небесах. Мы все будем счастливы, — на её лице появилась уже почти забытая безумная улыбка: неестественная, кукольная. Эти слова ударили Сокджина по больному. Он готов был услышать всё что угодно, только не это. Не опять. Она снова вернулась к прежнему, она снова хочет вернуть ребёнка, кости которого уже давно перегнили. Она снова ставит его на второе место, оставляя первое для воздуха? Собственной мании? Это место давно уже заняла её всепоглощающая боль. — Я не собираюсь никуда ехать, — вырываясь из маминой хватки, громко говорит Джин. — Это он сделал тебя таким, — зло процедила женщина, — это всё его дурное влияние, ты стал непослушным. Он больной ублюдок, и он будет гореть в аду! — Я тоже гей! — Джин прыгнул с девятиэтажного здания, он вдохнул на пятиметровой глубине и полоснул лезвием по запястью. В комнате повисла тишина, тяжелая, как толща воды, из-за которой все начали задыхаться. — Что ты мелешь?! Стань на колени и молись! Молись! Из-за тебя мне его не вернуть, из-за тебя!!! — Дахён вкладывала в эти слова всю свою злость. Она искренне ненавидит его. Она так надеялась и верила в то, чего никогда не будет, что сломала саму себя и всех вокруг. Это второе признание в его жизни, которое стояло Джину всех жизненных сил, но теперь он уверен в том, что вот оно — его единственное «Я», теперь уверенное и сильное, но которое ещё не научилось держать равновесие на тонком канате жизни. Он нашёл себя и пусть его мама против, пусть она держала его в клетке и кормила ядом с ложечки, он смог найти себя. Намджун не виновник всему, он тот, кто помог ему спастись. Джин не будет гореть в аду, ведь Ада не существует. Ад был только внутри него самого. Ничего из всего этого не существует. Он свободен. Но эта свобода горькая, с солёными слезами и раздробленной грудной клеткой. Он только что будто столкнулся с грузовиком, которым мчался на огромной скорости, чтобы разбить все его мечты к херам. Он не хочет винить маму, хотя, наверное, стоило бы. Он помнит, как она заболела этим отчаянием, как она превратилась в это отчаявшееся и сломленное создание, и как он позволял ей ломать и себя. Сокджин был ребёнком, который не знал, какой путь правильный. Но теперь он точно знает, что всё дороги правильные, просто некоторые заросли сорняками, и чтобы пройти нужно приложить немало усилий. — Нет, мама, я больше не хочу играть по твоим правилам, я живой человек, а не пластилин, из которого ты можешь лепить всё, что хочешь! Это ты сделала меня таким, ты сделала это всё своими руками и правилами, которые должны были упростить жизнь только тебе. Он умер и его ничего не вернёт, ни тысячи молитв, ни миллионы пролитых слёз, — кровь переполняет адреналин и боль. Он впервые смог возразить, он впервые смог постоять за свои интересы, и хоть от этого не легче, но хочется думать, что, благодаря этому, жизнь поменяет своё направление. — Что? Это не я во всём виновата! Не я! — громко крикнула женщина и в тот же миг, прямо на глазах, из неё вышла вся злость, а обмякшее тело тяжёлым мешком свалилось на землю. Она начала тихо всхлипывать, бормоча, что-то себе под нос, но слов было не разобрать. Джин вытер слёзы рукавом. Сейчас он чувствует, будто часть его умерла. Будто только что развалился его маленький хрустальный мир. Но, на удивление, он не чувствует себя пустым, как прежде. Он больше не разрывается между мнимым хорошо и странным плохо. Его руки дрожат, а сердце бешено колотится. В сознании как будто прошёлся ураган Катрина и разбросал всё, что было аккуратно разложено в миллионы ящиков, которые давно пора было выкинуть. — С тобой всё хорошо? — спрашивает отец, спустя минут десять после того, как он отнёс Дахён в комнату, уложив спать. Хотя вряд ли этой ночью кто-то уснёт. Потеряет сознание — вот это уже более правдоподобная версия. — Я пока что не решил, — выдавливает Джин, опираясь на спинку дивана, смотря куда-то в стену. — Ты же знал, что мама будет не в восторге, — спокойно говорит тот, но в глазах всё то сожаление, которое он должен был разделить вместе с женой, но вынужден переживать сам. — Постарайся не держать на неё зла, она больна. — Я знаю, папа, — тихо говорит Сокджин. Сейчас бы разреветься, но слёз уже не осталось. — Просто хочу, чтобы ты знал — я не буду осуждать тебя. Какой бы выбор ты не сделал, я постараюсь понять тебя, — Ёндже говорит мягко, но голос его немного дрожит. Ему всё равно, каким путём решил пойти его сын, он постарается понять его, потому что тот раньше сделал то же самое для него, и даже когда к нему заявилась Хвану, он не сорвался, не плевался ядом, а просто помог всё пережить. Джину очень важно, что в этом доме есть люди, которые не хотят сжечь его на костре. Он искренне рад, что папа постарался понять его, что не собирается выставлять из дома, что не собирается кричать. Он рад, что его семья снова вместе, хотя не все её члены осознали это. Возможно, позже, они, собрав остатки своих сил, всё же смогут помочь маме, и та осознает, что происходит вокруг и перестанет жить в своей выдуманной искорёженной реальности. — Спасибо, — выдавливая из себя улыбку, говорит Джин. Он поднимается с дивана и уходит к себе в комнату. Им всем нужно пережить этот вечер наедине. Всем нужно понять что-то новое, ведь после этого их жизнь больше не будет такой, как раньше. По крайней мере, Джин на это надеется. Джин устал, и у него впервые возникает желание напиться. Он никогда не пил и не знает, каково это, но, в таких ситуациях, во многих книжках и сериалах главный герой берёт бутылку хорошего виски и опустошает её до полуночи. Джин чувствует холодок. Он только что разорвал всё то, что держало его и в тоже время подталкивало к краю. Что он чувствует? Дикое желание оказаться в объятиях Намджуна. Больше не скрываться от самого себя. Почувствовать знакомое тепло и понять, что он сделал правильный выбор, что выстрадал эту жизнь не зря. «Как на счёт идеи хорошенько напиться?». Джин пишет и чувствует, как в нём что-то разлагается и он перестаёт чувствовать себя принадлежащим к этой жизни. «Что случилось, Джин-а?». Ответ приходит незамедлительно. «Мама обо всём узнала». «Всё настолько хреново?». «Да». «Буду ждать тебя возле дома». Парень всё ещё чувствует себя нарушителем, но уже не тех правил. Ему всё ещё страшно и просто необходимо поговорить с кем-то, кто его поймёт. Он хочет плакать, кричать и молчать. Он не чувствует себя одиноким. Он чувствует себя… брошенным? Он не знает, почему всё это происходит именно с ним. Отчасти он рад, что все обо всём наконец узнали, но он не думал, что после этого будет чувствовать такое отвращение к самому себе, к своей жизни. С каждой секундой адреналин в крови растворяется, и по всему телу расползается противная слабость. В их доме только что произошёл армагеддон, и всё что осталось — это серые стены и сломленные люди. Он собирается, несколько минут медля, потому что желание идти куда-то то слишком сильное, то вообще пропадает. Но его ждёт Намджун. Его ждут и от этого в сердце колет, а голова начинает гудеть, потому что мысли, как огромный рой пчёл, своими жалами убивают всё то, что Джин так старался понять. Он тихо приоткрывает дверь своей комнаты и выходит. Папа у себя, так как свет в гостиной больше не горит. Он тихо спускается, быстро одевается и беззвучно прикрывает за собой дверь. Намджун уже стоит возле забора, притоптывая на месте, чтобы окончательно не замёрзнуть. Джун не знает, что и думать. Он надеется, что этот вечер не станет прощальным и что они с Джином смогут как-то спасти себя от всего этого. Но надежды, впервые, мало. Он хочет плакать, как маленький ребёнок, потому что он даже не представляет, что нужно сделать или чего делать нельзя. Он хочет построить небольшой мост, чтобы Сокджин наконец смог уйти из того мира, но у него слишком мало материалов, а точнее их вовсе нет. — Я уже думал, что ты не выйдешь, — говорит Джун, пытаясь в свете фонаря разглядеть лицо Джина. — Может, это плохая идея — напиться? Давай просто поговорим? Мои родители остались ночевать у бабушки. Если хочешь, можешь остаться у меня, — Намджун говорит быстро, с надеждой смотря на парня, но лицо Джина остаётся таким же отрешённым. Спустя несколько секунд он кивает и идёт следом за Намджуном. Джину не по себе. Его гложет какое-то мерзкое чувство. Ему хотелось утонуть в объятиях родного человека, но сейчас он чувствует его далёким. Всего несколько часов назад он хотел быть с ним вечность (и ему было бы мало), а сейчас он думает, что взял на себя слишком много. Что теперь, когда его мама узнала обо всём, он перестал чувствовать себя. Он перестал быть уверен в том, что и эта любовь не выдумка, ведь всё казалось таким нереальным ещё с самого начала. — Так и будешь молчать? — спрашивает Намджун, когда они заходят в его комнату. — Ты никогда не думал, что наши отношения — это ошибка? — Джин будто говорит сам с собой, но эти слова ранят обоих. В этот момент в груди Джуна что-то обрывается, и он панически ищет подходящие слова. — Тут и правда не обойтись без бухла, — выдавливает из себя парень, — я сейчас вернусь. Пока он спускался на кухню, где в небольшом баре есть несколько бутылок чего-то крепкого, успел несколько раз переосмыслить всю свою жизнь. Он не сразу заметил, но сидящий перед ним Джин, совсем уже не его Джин. Он сломанный, подавленный и, возможно, чувствует себя одиноким. Ему больно смотреть на него, потому что его начинает переполнять тревожное чувство. Да, он тоже задумывался об этом, но Джин всегда вылавливал его из этого дерьма, а теперь и сам он попал в эту трясину. Теперь ему нужно спасти его? Он обязан. Ведь всё началось уже так давно, просто никто не придавал этому значения. Внимательно рассмотрев все имеющееся бутылки, Намджун взял соджу, подметив, что есть ещё одна бутылка, на всякий случай. Он планировал отговорить Джина пить, но сейчас и сам не против принять немного для ясной неясности ума. Он берёт два стакана и возвращается в комнату, где его ждёт не совсем то, что он оставлял. На его кровати, калачиком скрутился Джин. Его спина вздрагивает каждые пять секунд и сам он еле слышно всхлипывает. К горлу младшего подкатывается горький ком. — Джин, давай поговорим, — поставив бутылку на стол, он подошёл к парню. — Намджун-а, мне кажется, что я всё испортил, — тихо говорит Джин, ещё больше скручиваясь. — Ты ничего не испортил, так должно было случиться, — так же тихо говорит Нам, поглаживая старшего по волосам. — Я не хочу тебя терять, но боюсь, что уже это сделал, — громко рыдая, говорит Сокджин, и Намджун, совершенно не подготовленный к таким ситуациям, просто приподнимает его и крепко обнимает. — Ничего подобного, — он слегка улыбается, но сердце его сжимается и у самого на глазах стоят слёзы, — мы ведь пообещали друг другу, что сможем справиться со всем эти грёбанным дерьмом. — Но что, если нет? — зарываясь в шею Джуна, спрашивает Джин, хватаясь за его плечи, как за единственный спасательный круг во время наводнения. — У нас всё получится, я уверен, — шепчет Намджун. Он не совсем уверен в твёрдости своих слов, но на это хочется надеяться. Он не верит в свои силы, но знает, что если они будут вместе, то это покажется простой неудачей, а не катастрофой мирового масштаба. — Я чувствую себя мерзким из-за того, что разочаровал маму, хотя она совершенно не хочет думать обо мне, — говорит Джин, чтобы скинуть из себя груз сегодняшнего вечера, — я чувствую себя неправильно, потому что хочу быть рядом с тобой. — Это нормально, — отвечает ему Намджун, поглаживая по спине и, наконец-то, Джин снова чувствует это успокаивающее тепло и, самое главное, надежду, — ты через многое прошёл, чтобы понять себя. Теперь просто попробуй принять это. Джин чувствует, как что-то обжигающее с новой силой разливается в его груди. Теперь он понимает, что те чувства были лишь тлеющими угольками по сравнению с тем, что он чувствует сейчас, смотря в глаза Ким Намджуну. Он боится заглянуть глубже и утонуть, но, кажется, это произошло ещё задолго до этого момента. Он тонул не в себе, а в Намджуне, который всегда был рядом, просто молчал или обнимал, тихо говоря о том, что не отпустит и будет помогать удержать равновесие на этом грёбаном неустойчивом канате жизни. Джин отстраняется от его шеи и целует, мгновенно, вкладывая в этот поцелуй все свои чувства. — Прости, — тихо говорит он, сейчас ощущая себя немного нелепо, но счастливо. Намджун не отвечает, просто целует. Не так как обычно, не пытаясь скрыть все свои чувства, которые его переполняют каждый раз, когда он находится рядом с Джином. Он целует его, слегка прикусывая нижнюю губу парня. Он чувствует, как жар раздаётся по всему его телу и теперь он просто уверен, что не сможет отпустить Джина, что все прошлые мысли были глупостью неуверенного подростка. Что, пообещав друг другу рассказывать обо всём, они так много скрывали. Джин чувствует, как щеки щиплет после долгих рыданий, но сейчас это совершенно неважно, потому что он в объятиях любимого человека и сейчас точно в этом уверен. Он не хочет возвращаться домой, он не хочет покидать этот маленький мирок под названием Ким Намджун. Ему уютно, хорошо и он хочет большего. Он не уверен, что сможет ответить своим желаниям, но знает, что Намджуна, всё-таки, слишком мало. Что, кажется, он его любит. Это осознание разрядом проходит по его сознанию. Джин углубляет поцелуй, неловко и несмело, но Намджун отвечает тем же. Сплетает их языки и прижимает Джина ближе к себе, держа крепко, боясь, что он сейчас растворится в воздухе и это всё окажется страшным и, в то же время, самым приятным сном в мире. Теперь страшно Джуну. Он боится потерять Джина или боится, что тот сам уйдёт. Это странно, вот так быстро повзрослеть за один вечер. Можно сказать, что это тот переломный во всех смыслах период, когда люди по-настоящему меняются, чтобы встать на ноги и, взявшись за руки, идти навстречу будущему и совершенно неважно, каким оно будет. Возможно, кто-то осознает все свои ошибки и попытается измениться, попытается вымолить прощение, но не у красивых дорогих икон, а у самых родных, самых близких, которые из-за страха были вынуждены подчиняться. Возможно, кто-то постарается забыть прошлое, оставить все ошибки там, где им самое место — в забвении, потому что только так мы можем двигаться вперёд, обретать и терять надежду и самим творить своё будущее. Возможно, кто-то наконец-то найдёт свой маленький уголок в этой вселенной, который на самом деле будет намного больше, чем казалось вначале, и там не будет пусто, там будут родные люди и не будет места сожалению и горечи. Возможно, кто-то, уже имеющий всё, поймёт, что на самом деле всё — это есть ничего, что лучше ничего, чем тонны грязи или капли счастья, которые в нём же и потопают. Кто-то посчитает это глупостями, но жизнь и есть глупость. Одна сплошная большая глупость, которую все воспринимают всерьёз. Просто нужно написать свои правила и иногда вносить в них коррективы. — Скоро новый год, ты уже придумал желание?