заботливый ты наш

Никто никогда не говорил Бакуго о том, что он чувствует по отношению к нему или что о нём думает. Ну, хотя бы потому, что всем была дорога их собственная жизнь и наличие всех четырёх конечностей плюс головы. Хорошо — не говорили, плохо — тем более. Подкалывать его и шутить над ним для людей вроде Каминари, Киришимы, Серо и Урараки было буквально хлебом насущным, и даже под предлогом смерти они бы не отказались от возможности облегчить душу. Каждый знал, что за это Бакуго только покричит на них и повзрывает пару вещей в коридоре (вся суть заключалась в том, чтобы не стать этой самой вещью, а за последний год Каминари, которому доставалось больше всех, научился бегать от (или лучше сказать, благодаря) Бакуго очень быстро), но чувства... Чувства — это было совсем другое. Да Катсуки в принципе-то никогда не загонялся насчёт того, что о нём думают другие. Не загонялся он и по поводу того, что сам чувствует ко всем этим людям (ну, почти), потому что на всё у него был один ответ — свали нахрен или подорву. Но проблема в том, что истинные намерения Бакуго были слишком очевидны окружающим. И эти намерения его друзьям, которые считали его своим другом совершенно искренне, казались просто невероятно милыми. А теперь представьте, что случится, если то же самое сообщить Бакуго? Теперь понимаете, почему все предпочитают молчать? Но молчать ещё не значит не говорить ему об этом совсем. Бакуго не считал себя заботливым. У него и в мыслях никогда не было этого. Он просто считал других слишком беспомощными ушлёпками, которые не способны со всем справиться самостоятельно и которые без его помощи подохнут. Для кого-то смысл останется тем же, но для Катсуки в этом была большая разница. И тем не менее, факт остаётся фактом. Бакуго всем помогал. Как-то раз, идя по коридору в сторону лестницы, он увидел Очако, в одиночку несущую в руках поставленные друг на друга четыре коробки пиццы. Она, по всей видимости, направлялась на кухню, чтобы открыть их там, разрезать пиццы, а потом пойти в гостиную к Мине, Момо и другим девочкам. Ну, это было логично. Катсуки глянул на девушку: она шла с закрытыми глазами, и её голос весело звенел, отражаясь от стен коридора — Урарака имела очень милую привычку разговаривать с собой иногда: когда выбирала продукты в магазине, когда читала, делала уроки, иногда даже во время контрольных, когда смотрела фильмы или во время уборки. Бакуго отвернулся, но уже в следующий момент услышал тихий вскрик, похожий больше на приглушённый писк, заставивший мгновенно повернуться обратно и на рефлексах вытянуть руки вперёд, подхватывая подругу почти у самой земли. Спустя пару секунд он посмотрел вниз и понял, что ловить девушку было без надобности, потому что это же Урарака, чёрт, Бакуго, у неё же причуда невесомость называется, какой же ты дурак. Она смогла не только удержать равновесие самостоятельно, но ещё и не дать упасть четырём коробкам пиццы, прямо сейчас парящим в воздухе. Бакуго мгновенно убрал руки в карманы толстовки, отвернулся и зашагал прочь, скрывая очевидный румянец, пока Очако умилительно кричала ему вслед благодарности и заливисто, но беззлобно смеялась.

***

— Тор и Халк — это лучший френдшип среди Мстителей, и ты не можешь этого отрицать. Тор, он весь такой милый, наивный, весёлый и просто офигенски добрый, а Халк такой «У-а-а-р-р! Крушить, ломать, Халк оставаться здесь, Тор уходить», цепной пёсик, короче. Ну, именно в форме Халка. Но взаимодействие Тора и Беннера тоже было клёвым. Но ты вообще слышал, как они друг друга стебали? Они такие дети. Да ему в ноги кланяться надо за то, что он сотворил в третьем фильме с персонажами. Лучше до сих пор только Стражи Галактики. А кстати! «Хочу есть», — думал Бакуго, оглядываясь по сторонам в поисках ларька с едой поблизости, пока Киришима шёл рядом и распинался ему об очередном недавно просмотренном фильме, пока впечатления были ещё свежи. Он эмоционально жестикулировал и размахивал руками, и Бакуго раз-другой приходилось приседать или уклоняться от них, чтобы ненароком не схлопотать по лицу. Когда Эйджиро рассказывал о чём-то, что ему действительно интересно, он впадал в состояние полного абстрагирования от окружающего мира, не замечая абсолютно ничего, что происходит вокруг. Казалось, порой ему даже не обязательно нужен был слушатель, но просто идти по улице и громко разговаривать с самим собой было бы странно, вот Бакуго и вынужден был играть сейчас роль жертвы. Парни проходили мимо баскетбольной площадки, и когда Катсуки повернулся, чтобы поискать ларьков с едой или закусочных, то вместо них он увидел, как в их сторону на полной скорости летит баскетбольный мяч. Удар которого Бакуго героически принял на себя, заслонив отвлекшегося Киришиму. Он мог бы оттолкнуть его, или заставить пригнуться или уклониться, или попытаться отбить этот мяч руками, в конце концов, а не лицом. А вообще мог бы вспомнить, что при ударе кожа Киришимы уплотняется и защищает его от повреждений. Эйджиро подлил масла в огонь своей последующей фразой, говоря как-то сочувственно-насмешливо: — Знаешь, я думаю, я был бы в порядке. Бакуго обречённо зарычал, закрыл руками посиневшее лицо и рухнул на землю, отчеканив злобное «Иди. Нахрен. Блять».

***

В пятничный вечер вся геройская команда в составе второго «А» класса собиралась тусоваться в гостиной. И кого-то они были обязаны отправить за едой и выпивкой. И этими кем-то на сей раз оказались Бакуго и Каминари. Когда ребята вышли из общаги, на улице моросил мелкий дождик, так что они решили, что справятся без зонтиков и быстренько добегут до магазина и обратно. Но когда они, закупившись, вышли обратно, то подумали, что за время их отсутствия случился шторм, или цунами, или просто кто-то пришёл и налил воды на улицу, потому что она плыла, а мелкий дождик превратился в ливень, сопровождаемый грозой и сильным ветром. Бакуго выразительно выругался, Каминари поднял голову к небу и раздражённо вздохнул. Так или иначе, выбора у них не было — пришлось топать под дождём обратно. Денки натянул на голову капюшон, Катсуки прикрылся пакетами, и оба, скрепя сердце, переступили порог магазина. Самое забавное, что глупее всех в сложившейся ситуации выглядели люди с зонтиками. Они с криком улетали с дороги, уносимые ветром, и зонтики их совсем не защищали, а только преграждали путь. Хотя для кого-то, возможно, это был способ быстрее долететь до дома. Дождь нещадно дубасил по лицу, а ветер подгонял в спину, одежда промокала насквозь, а если вылить воду из обуви, то на ней можно было бы построить ещё один Питер. Единственным разумным решением было вообще не высовываться из домов в такую мерзкую погоду. Мимо по лужам босиком пробежал радостный мальчик, за которым не поспевала мама, и Бакуго не выдержал. Он предложил Каминари свернуть и пойти через парк, чтобы их не так сдувало и деревья защищали от дождя. И они пошли через парк. И пусть деревья немного защищали их от дождя, зато у них повышались шансы быть убитыми молнией. Денки-то это не грозило, а вот Бакуго. А Бакуго, по-моему, вообще напрочь забыл о том, как распределились причуды, так что когда молния ударила в дерево, мимо которого они проходили, Катсуки со всей силы пихнул Денки в бок, и они оба, не удержав равновесие, плюхнулись в лужу. Через секунд пять хлопания глазами до Каминари дошло, что только что случилось, и весь парк наполнился его громким и заливистым смехом. До Бакуго всё дошло уже, кстати, тоже. — Господи, Бакуго, ты такой ми-и-и-лый! Не знал, что тебе не всё равно на мою жизнь. Ты мой герой! — Денки смеялся, хватаясь за живот и дрыгая ногами, пока Катсуки дулся, сидя в луже.

***

Бакуго уже в тысячный раз пожалел, что оказался на экзамене вместе с Изуку. И всё было не в том, что дела у них шли хуже некуда, потому что это было неудивительно, не в том, что они не могли сойтись во мнениях, к чему оба за столько лет дружбы уже привыкли, не в том, что Бакуго раздражал Изуку, потому что с этим можно было жить и Бакуго раздражали все. Нет. Нет. Просто в какой-то момент Катсуки испугался. Точнее, не в какой-то, а в тот самый, когда на Изуку стала падать огромная часть здания, отколовшаяся от самой верхушки. И тогда Бакуго, спасибо рефлексам, быстро отпихнул Деку и отлетел вместе с ним на несколько метров. Когда пыль рассеялась, они откашлялись и протёрли глаза, то Катсуки не сразу даже понял, какого дурака он свалял. В который раз. И даже не потому, что в теории Деку мог бы эту глыбу словить, удержать, поднять или пробить, потому что при такой скорости падения никто даже с его причудой не мог быть защищён, а потому, что с этого самого момента Изуку будет знать, что даже он теперь в жизни Бакуго не на самом последнем месте. И что он за него переживает тоже. И когда Катсуки это понял, то поднялся и зашагал прочь, сжав руки в кулаки, зная, что Деку сейчас смотрит ему в спину и улыбается одной из своих самых ласковых улыбок, на которые только был способен.

***

Тодороки совершенно точно не был жаворонком и вставать рано по утрам для него было пыткой. Он появился в кухне в широкой майке, с заспанным лицом и взлохмаченными после сна волосами. Его поприветствовали одноклассники, которые выглядели ненамного лучше, и он, кивнув им в ответ, направился к кофеварке, рядом с которой стоял Бакуго и монотонно помешивал ложкой кофе. Кухня утопала в тишине. Ребята выглядели так, будто все дружно вернулись с вписки и теперь коллективно страдают от похмелья, но нет, вчера просто был понедельник. Когда они приходили навеселе, по утрам им было не так плохо, как после экзаменов. А Каминари вообще не было плохо, он привык. Зато сейчас он полулежал на столе, устроив голову поверх рук, пытаясь выспать каждую драгоценную минуту нынешнего утра. Тодороки налил в чашку кофе, взял её в левую руку, а дальнейшие события стали развиваться со скоростью звука для всех и в замедленной съёмке для Бакуго. Шото развернулся с чашкой в руке и прямо с разворота врезался в Минету, появления которого до этого вообще никто не заметил. У Бакуго были быстрые рефлексы и совершенно отсутствовал инстинкт самосохранения (особенно когда речь заходила о Тодороки, но в этом он никогда не признается). Он в эту же секунду выхватил из руки Шото кружку, которая стала переворачиваться и норовила вот-вот опрокинуться на руку и грудь. Как итог, несколько ожогов первой степени и одна спасённая жизнь. Как итог, Бакуго, который не пошёл сегодня на первый урок. Как итог, Тодороки, который сидел вместе с ним и бинтовал его руку, пытаясь сдерживать улыбку, так отчаянно рвавшуюся наружу, потому что вроде была не та ситуация, чтобы улыбаться, а вроде Бакуго только что пытался спасти его от ожогов ценой своей кожи, и это казалось просто невероятно милым и трогательным даже для Тодороки. Он осторожно спросил, не отрывая глаз от руки Катсуки, и в его голосе сквозила та невыраженная нежность, с которой он теперь бинтовал чужую руку: — Ты знаешь, что моя левая сторона невосприимчива к высоким температурам? — Заткнись. И тогда Шото не смог уже не улыбнуться, бережно закрепляя бинты на руке этого горе-героя.

***

Вот с этого самого момента Бакуго решил: нахрен. Хватит с него этой самоотверженной помощи всем. Пусть без него справляются. Пусть подыхают, раз уж на то пошло. А он больше и пальцем не пошевелит, когда кого-то понадобится спасти. И неважно, что это будет, контрольная по физике или падающий на голову рояль. Никто ему нахрен не сдался. Неблагодарные сволочи. Он и сам не заметил, как стал говорить всё это вслух, шагая по школьному коридору на перемене, размахивая перебинтованной рукой. Школьники пугливо озирались на него, а Минета прятался за спинами девочек, когда тот прошёл мимо, но Катсуки был сейчас так поглощён своими гневными мыслями, что не обратил на него внимания. Продержался он относительно этой позиции недолго. Декабрь стремительно близился к концу, а это значит, что скоро Рождество, хоть и неофициальное, а следом и Новый год. И прямо сейчас все ребята разбрелись по гостиной и кухне, украшая их. Шото поручили украсить люстру под потолком, поэтому он стоял на стремянке, возясь с украшением, а неподалёку на полу сидел Катсуки, сооружая кадомацу. Когда из коридора выглянул Сато и сказал, что принесли почту, все радостно закричали и разом выбежали из комнаты, кроме этих двоих. Тодороки остался, потому что знал, что ничего не получит, а Бакуго просто не хотел вставать и отрываться от дела. И так передадут, если что. Вот уже вторую зиму подряд в преддверии праздников ребята получали из дома письма с небольшими подарками, часто украшениями или сувенирами, от родителей или родственников, которые передавали в общежитие. На сами праздники все обычно разъезжались по домам, чтобы провести их с семьёй, но пока что все ребята были здесь и прямо сейчас неслись открывать долгожданные конверты. Бакуго сосредоточенно завязывал бантики и втыкал палочки в цветочки, когда услышал возню за спиной. Он нахмурился, но попытался не обращать внимания на то, что там делает Тодороки, пусть возится себе. А Тодороки тем временем понял, что не может закрепить игрушку просто так и ему нужен степлер, за которым нужно было спускаться. Он стал проделывать путь вниз, когда нога очень неудачно соскользнула, лестница покачнулась и он стал падать. Шото уже мысленно приготовился к встрече с полом, однако встретился с красными глазами Катсуки, когда разжмурил собственные — сперва правый, потом левый. Секундой позже он подметил, что он не на полу, а в руках Бакуго. Сердце колотилось, а с губ сорвалось тихое: — Вау. — И снова мы здесь. Бог любит троицу или как там? — Это второй раз. — Неважно. С твоей неуклюжестью будет и третий. «Надеюсь, тогда ты будешь рядом, чтобы снова меня спасти». Он же не сказал этого вслух, правда? — Спасибо тебе. — Да пожалуйста, придурок. Я спас твою задницу от свидания с полом. — Я мог бы удариться и спиной и сломать позвоночник. Бакуго чуть склонил голову вбок: — Вау, так это я только что, получается, спас тебе жизнь? — Получается, так. В ответ на это Катсуки пару раз кивнул. — Бакуго. Меня можно уже и отпустить. Неизвестно, как далеко зашёл бы этот непонятно откуда взявшийся флирт, если бы в комнату не стали возвращаться ребята и Бакуго бы не понял, что действительно стоит уже вернуть Тодороки на землю. Он отошёл от него и вернулся на своё прежнее место, но краем уха слушал, как его окликнул Изуку: «Тодороки-кун! Тебе тоже пришло кое-что!» — и передал искренне удивлённому Шото небольшой жёлтый конверт с синей ленточкой. Он открыл его тут же. Содержимым оказалось письмо и небольшая деревянная ёлочка с золотистой тесёмкой, раскрашенная вручную. От мамы.

***

Никто никогда не говорил Бакуго о том, что он чувствует по отношению к нему или что о нём думает. Но молчать ещё не значит не говорить ему об этом совсем. Они сообщали ему об этом действиями, потому что именно так и следовало общаться с Бакуго, так было проще с ним разговаривать. Он ценил не слова, а поступки, и сам жил по этому же принципу. Поэтому за заботу о них друзья отплачивали Катсуки тем же. Каминари гасил в его комнате свет после отбоя, Очако выключала телевизор и забирала из его руки пульт, когда он засыпал на диване в гостиной, Мина приносила одеяло и укрывала его, Тсую подкладывала под голову подушку. Изуку закрывал окна в комнатах, где он спал, Момо делала ему чай, когда он болел, Тодороки его лечил и следил за его здоровьем, рискуя собственным, Киришима прикрывал его перед учителями. Джиро подарила ему новые наушники, когда его сломались, Серо склеил светильник, который Бакуго когда-то разнёс в щепки, и покупать новый после этого ему уже не хотелось. Ему оставляли последний кусочек пиццы или шоколадки, а когда зимой на холоде он был безоружен без своей причуды, каждый готов был положить голову во имя его защиты. Катсуки в принципе-то никогда не загонялся насчёт того, что о нём думают другие. Потому что у него не было на то никаких причин. Он жил в негласном симбиозе с окружающими, проявляющемся во взаимной заботе и помощи в трудную минуту. Он не хотел давать ему название, потому что не любил задумываться о психологии социальных отношений и прочих сложных названиях вроде этого. Хотя название было, и на самом деле оно было довольно простым и сопливым до безобразия, таким, что услышав его, Бакуго был бы рад, что захотел оставить его негласным. И никому не надо было слышать этих слов в ответ. Потому что действия Бакуго всегда говорили за него больше, чем какие-либо слова.