Глава 1. Судья Рихтер
13 ноября 2017 г., 02:19
Осень в этом году началась неожиданно. Ранним сентябрьским утром вся зелень покрылась белым инеем, и в воздухе впервые почувствовался запах приближающегося мороза. На севере города на склоне старая Кведлинбургская церковь тонула в молочном тумане, тянувшем свои длинные щупальца в сторону пустой городской площади. В серой мгле едва угадывались очертания колокольни, возвышающейся над всем городом мрачной громадой. Стояла мертвая тишина, прерываемая лишь слабыми завываниями ветра, гоняющего по закоулкам и тупикам скукожившиеся листья; и даже было слышно, как за холмом, где начинался дремучий лес, протяжно стонут столетние дубы. Вся округа застыла в напряженном ожидании колокольного звона, извещавшего о начале нового дня.
Первый день сентября выпал на воскресенье, поэтому старуха Матильда поднялась задолго до колоколов. Укутавшись в серую потертую шаль, она вперевалку побрела вниз по склону, огибая заросшее ракитником и вьюном кладбище с косыми деревянными крестами. Дорога черной лентой убегала вперед и пропадала в густом клубящемся тумане, и единственным ориентиром для Матильды служили неогороженные свежие могилы по обе стороны тропы, мертвыми маяками указывающими путь в церковь. Совсем скоро выложенная брусчаткой дорога сменилась мягкой землей, и Матильда, с трудом переставляя вязнущие в рыхлом черноземе ноги, выбралась с заболоченного кладбища на узкую площадку. Укутанный туманом храм встретил ее длинными тенями оскалившихся горгулий и стрелками высоких пустующих окон. Схватившись дрожащей рукой за отделанную грубым камнем ручку, старуха постучала; с минуту потоптавшись на месте, но так и не дождавшись ответа, она обошла церковь и зашла с черного входа, всегда открытого в этот ранний час: Матильда знала, что пастырь Роэль страдает сильной бессонницей и нередко до рассвета отправляется на прогулку, не запирая задней двери на ключ. Сняв с плеч шаль и повесив ее на крюк над нетопленой печью, старуха снова вышла во двор, набрала охапку дров из поленницы и принялась за работу. До воскресной мессы оставалось несколько часов, за которые она должна была успеть не только управиться с отоплением, но и вымыть пол в главном нефе. Пока в печи разгорался огонь, Матильда натаскала из близ стоящего колодца воды и замесила тесто для пшеничного хлеба.
Матильда с трудом могла вспомнить, когда крохотная одиноко стоящая на склоне холма часовня превратилась в большую темнокаменную церковь со стражами-горгульями, когда желтые окна украсила витражная мозаика и огромный колокол впервые известил о начале службы. Это было настолько давно, что Матильде иногда казалось, будто Кведлинбургская церковь стояла здесь испокон веков. И служители тоже были здесь целую вечность. По крайне мере, Матильда никак не могла припомнить времен, когда пастором был не Отец Роэль.
Когда огонь в печи разошелся, старуха нагрела воды и, бросив в грубо сколоченное ведро щетку с пористым куском мыла, направилась в основное церковной помещение. Как только Матильда вошла в главный неф, в нос ей ударил резкий неприятный запах. Мысленно обвиняя субботнюю паству во всех смертных грехах, старуха поставила ведро возле арочного свода у выхода в нартекс и, по-хищнически вытянув голову вперед, отправилась на поиски источника вони. В главном нефе гулял сильный сквозняк, но, несмотря на это, запах держался крепко. Матильда ловко лавировала между скамей, внимательно принюхиваясь к каменным колоннам и стенам, впитавшим в себя, как воду, душок мирры и ладана, но ничего кроме серого гранита и седалищ не видела. После продолжительных бесплодных поисков, она вышла в узкий коридорчик между скамьями и замерла на месте, внезапно обнаружив огромную катапетасму, скрывавшую от посторонних глаз алтарь. «Тебя здесь не должно быть», — Матильда недоверчиво покосилась на темное полотно, кем-то ловко закрепленное на толстых колоннах, окружающих престол. Оглянувшись и убедившись, что ее никто не видит, старуха неуверенно приблизилась к катапетасме и осторожно заглянула за одну из его многочисленных складок.
Гадкий запах многократно усилился, но под плотной тканью Матильда ничего не смогла разглядеть, поэтому, ухватившись за край полотна, старуха резко дернула его за край, срывая слабо завязанные на колоннах веревки и катапетасму заодно.
И тогда Матильда закричала в голос.
***
Заслышав шум множества голосов по ту сторону окна кибитки, Вольфганк Рихтер приказал кучеру остановиться и, не дожидаясь, пока тот слезет с козел и откроет ему дверь, выбрался на улицу, приказав рядом сидящим жене и детям оставаться на своих местах. Когда он оказался снаружи, то увидел мрачную каменную церковь, окруженную толпой кричащих людей. Недолго думая, Вольфганк направился туда. Из-за того, что основной тракт уходил в другом направлении, пробираться мужчине пришлось по нетоптаному, мокрому от растаявшего инея лугу вдоль участка вспухшей под корнями могучих деревьев земли. То и дело по дороге ему попадались полусгнившие, испещрённые миллионами трещин кресты с неаккуратно вырезанными датами, обросшие бурым мхом могильные плиты, и когда Рихтер был уже на половине пути, он оглянулся и обнаружил, что это жуткое кладбище, по которому он шагал, с запада окружая церковь, уходит на многие мили в глубь леса. Еще совсем недавно чума унесла тысячи человеческих жизней по всей Европе, но для маленького провинциального городка такое количество могил было удивительным явлением. — Здравствуйте. Не подскажите, что здесь произошло? — обратился Вольфганк к первой попавшейся женщине, как только достиг толпы. Но на него даже не взглянули. Тогда Рихтер принялся аккуратно пробираться вперед и совсем скоро оказался в самом эпицентре событий. На небольшой площадке перед главным входом в церковь стояла запряженная двумя лошадьми похоронная телега. Главные двери церкви были распахнуты настежь, секундою позже оттуда показались два священника в сопровождении кучера: с белыми, как мел, лицами и бурыми от крови руками они несли закрытый черный гроб. Мысль об отпевании особо почетного гражданина отпала сама собой при виде окровавленных одежд священнослужителей. Увидев черный ящик, толпа резко затихла, пристально наблюдая за тем, как гроб погружают в повозку. Поняв, что ответов от простонародья ему не дождаться, Рихтер шагнул навстречу одному из священников, в приветственном жесте поднимая шляпу. — Доброе утро. Меня зовут Вольфганк Эдмар Рихтер. — А, новый судья! Добро пожаловать в Кведлинбург, герр Рихтер. Мы не ждали вас раньше понедельника. — Это был высокий, стройный мужчина лет сорока в расшитой белыми крестами рясе. Сверкнув проседью в темных волосах, он развернулся на голос Рихтера и, щурясь, сдержанно улыбнулся. — Около часа назад мы обнаружили нашего пастыря мертвым в главном церковном помещении. — Приступ? — К сожалению, нет. Прошу прощения, я не представился, Фальк Мария Шлегель, местный викарий. Надеюсь, вы простите мне подобное поведение. Смерть Отца Роэля стала для нас большой неожиданностью. — Чинно сложив руки на животе, он невозмутимо посмотрел в глаза Рихтеру. — Настоятель храма будет рад встретиться с вами после утренней мессы, которую, полагаю, вы не пропустите. В столь тяжелые времена нам как никогда раньше необходима милость Божья. — Викарий вежливо поклонился и, коротким жестом приказав кучеру ехать, заторопился в сторону храма. Второй священнослужитель, понурив голову, поплелся следом, и секундою позже они оба скрылись под тяжелыми сводами главных дверей, оставив Рихтера недоумевать над произошедшим в полном одиночестве. Все последующее время до самой мессы (и во время оной) Вольфганк неустанно размышлял над тем, что все-таки могло произойти с местным пастырем. К началу утренней службы неф был вычищен до блеска, но, несмотря на чистоту, Рихтер среди знакомых запахов сырого камня и холода отчетливо различал неприятный душок крови — едва уловимый, но с характерными нотками окисла железа. Куда он не поворачивал голову, как не старался принюхаться к церковным благовониям, душным облаком обволакивающим лица мирян подобно утренней мгле, этот запах неустанно преследовал его, мешая сосредоточиться на мессе. Сегодня проповедь читал сам настоятель храма — высокий, плотный мужчина с густой русой бородой и необычайно сильным голосом. Но Рихтер почти не слушал его, тщательно изучая убранство церкви. Над его головой узкие окна горели яркими ало-золотыми витражами, отбрасывая цветные, паутиной тянущиеся по ликам выстроившихся у западной стены скульптур блики. Семь ангелов, смиренно согнув спины из-за тяжести каменных крыльев, утопали в бордовых полосах света. Их выбеленные руки тянулись вверх, в небо, но тяжелые стопы прочно вросли в мрамор пола, почти растворившись в нем. Мириады неврюров взлетали под самый потолок, объединяя между собой галереи, над окнами темнели обделенные мерцанием утреннего солнца вимперги, а за окруженным десятками свечей престолом терялся в густом полумраке священный алтарь. А потом где-то высоко, под самыми сводами, заиграл орган, и паства с церковным хором слабо запели Аве Марию. С секунду Рихтер завороженно слушал, а потом осторожно, чтобы сидящие рядом с ним не заметили его отрешенности, оглянулся в поисках источника музыки. Над входом в главный неф почти на четырнадцать футов возвышался балкон, укрепленный по обе стороны балками и перилами, на котором был установлен небольшой орган. И в сидящем за его клавишами человеке Вольфганк без труда узнал викария, с которым виделся по приезде в Кведлинбург. Со спины он казался еще более высоким и длинноруким: его плечи в бешеном ритме то поднимались, то опадали, удивительным образом сохраняя изящество жеста. Это было настолько завораживающее зрелище, что у Рихтера перехватило дыхание. Когда утренняя месса подошла к концу, Вольфганк остался сидеть на скамье, наблюдая, как люди в мрачном молчании бредут к выходу. В их походках читались неуверенность и страх — видимо, смерть Отца Роэля заметно подкосила их нравственное самочувствие. Еще бы, размышлял Рихтер, Бог забрал священника из лона церкви — очень символично. И, пожалуй, сейчас самым логичным чувством для мирян был бы благоговейный трепет, но вместо этого они казались напуганными — их глаза светились первородным ужасом. Это обстоятельство быстро привело Рихтера в чувство, он вспомнил, зачем пришел в церковь. Вольфганк на ватных ногах прошел к постаменту, с которого аббат читал молитвы, и взволнованно взглянул на выплывший из мрака старый алтарь, из центра которого на него воззрился распятый на кресте Сын Божий. Рихтер невольно вздрогнул, ощутив на себе взор пустых белых глазниц. — Dominus et fortuna, герр Рихтер, — позади него, как из-под земли, вырос аббат. — Аттила Дорн, настоятель храма Пресвятой Девы Марии. Надеюсь, дорога в Кведлинбург вас не слишком утомила, судья. Вольфганк, по обыкновению привыкший в ранний час приветствовать всех пожеланием доброго утра, прикусил язык, припомнив, что для города сегодняшнее утро — отнюдь не доброе. — Очень приятно, Вольфганк Эдмар Рихтер. Меня направил арбитражный суд Кёльна… — Да, безусловно, — Отец Аттила почтительно склонил голову, — мы наслышаны о вашей работе в Кёльне, и потому имеем счастье видеть столь почтенного судью в нашем городе. Полагаю, вы еще не встречались с бургомистром? Наверное, это к лучшему. Прошу, — аббат ладонью указал в проход между колоннами, ведущий в узкую светлую галерею. — Прежде чем я отвечу на ваши вопросы, позвольте узнать, герр Рихтер, что привело вас в Кведлинбург? В галерее было необычайно светло и пахло свежестью. Вольфганк с облегчением выдохнул. — Болезнь жены. Городской воздух дурно влияет на ее самочувствие, и самочувствие детей тоже. — И вы предпочли карьере здоровье семьи? Это очень благородно, — Отец Аттила улыбнулся. — Сегодня утром я стал свидетелем странного происшествия и надеялся, что вы сможете рассеять мои домыслы на этот счет. Я виделся с викарием, и он… Одним словом, я в недоумении. Я видел слишком много крови. — Вы очень наблюдательны, судья. Подозреваю, что в будущем именно вам придется заняться этим делом, но, откровенно говоря, церкви не хотелось бы, чтобы вся информация об утреннем инциденте просочилась в массы. — Инциденте? — В смерти священника в Божьем храме нет ничего удивительного только в том случае, если оный умирает естественной смертью. — Они встретились взглядами, и Рихтер почувствовал, как его сердце болезненно сжалось в ожидании услышать что-то особенно страшное. — Но когда его находят убитым… — Убитым?! — Да, несомненно, он был убит. Наша служка рано утром обнаружила в нефе Отца Роэля мертвым. Он был распят. — Заметив недоверчивый прищур Рихтера, Отец Аттила поспешил заметить: — Он был подвешен почти на три фута над полом и привязан бечёвкой к колоннам. А грудь его была красна от множества ножевых ранений. Перед тем, как опустить Отца Роэля в гроб, мы смыли с него кровь и… увидели множество символов. — Символов? — Кто-то вырезал на его груди число зверя, закованное в центре перевернутой пентаграммы. Мы не могли позволить пастве увидеть это, но, к сожалению, исчезновение Отца Роэля не могло быть не замечено. И теперь люди боятся. — «Возможно, ты и сам боишься», — подумал Рихтер, разглядывая аббата. — Вы обратили внимание на то, как они вели себя на утренней мессе? — Вольфганк пожал плечами: пока что ему не с чем было сравнивать. — Каменнее и мрачнее охраняющих наше святилище горгулий. — Он громко вздохнул. — К сожалению, на сегодня у меня очень много важных дел, которые требуют полного сосредоточения. Я могу рассчитывать на вашу помощь, герр Рихтер? Люди ждут объяснений. Вольфганк резко остановился, не понимая, к чему клонит настоятель храма. — И что я должен им сказать? Что Отец Роэль был серьезно болен? И его смерть не была насильственной? Аббат улыбнулся. — Вы очень проницательны, судья. Пока мы не выясним, что на самом деле произошло с Отцом Роэлем, людям незачем знать об истинных причинах его смерти. Это пагубно скажется на их духе, вы понимаете? — Конечно. Отец Аттила, не могли бы мы обсудить некоторые подробности сегодня за ужином в моем доме? Мне нужно знать значительно больше об Отце Роэле. И если вы не против, я бы хотел поговорить с несколькими священнослужителями. Это может быть полезно для расследования. — Как пожелаете, судья. И, конечно, я с удовольствием отужинаю с вами. А сейчас мне пора идти. — Попрощавшись с Рихтером скромным кивком, аббат спешно засеменил по галерее и вскоре скрылся за дверью в конце коридора. «Из огня да в полымя», — Вольфганк тяжело вздохнул.
