The army of the night

      «Zwerg-Palast»,* — именно так выразилась госпожа Рихтер, когда увидела новый дом. Высокий, из темного камня — он одиноко возвышался над Кведлинбургом на одном из немногочисленных холмов, окруженный запущенным садом по одну сторону и редким лесом — по другую. Дом в три этажа, с кондовыми прямоугольными окнами, острыми шпилями в духе раннего средневековья и бесчисленным количеством дорожек, ведущих в разные стороны. Несмотря на заросший сорняками и деревьями сад, усадьба не казалась заброшенной: в окнах горел свет, подъездная дорожка была вычищена, а из дымоходов, черными пеньками украсивших черепичную крышу, валил густой пар. В Кведлинбурге судья Рихтер надеялся найти покой, поэтому очень тщательно выбирал дом для своей семьи, и старая усадьба на холме, носившая название «Apfel-Hügel»**, была самым подходящим для этого местом. Большая конюшня располагалась позади усадьбы — рядом с огороженным старой каменной кладкой огородом величиной в четверть акра. Там же в тени заросших мхом деревьев пряталось несколько колодцев.       У главного входа их встретил дворецкий — пожилой худощавый немец с необычайно густыми бровями, почти срастающимися на переносице, и забавно выскакивающим при каждом вдохе из ливреи воротничком. При виде новых хозяев он почтительно поклонился.       — Добро пожаловать в Кведлинбург, господин Рихтер. Я — Сантарио Эггельс, ваш дворецкий, — четко отрапортовал он. Выбежавшие из дома лакеи помогли кучеру вытащить чемоданы с вещами и тут же скрылись за парадными дверьми, оставив в полном недоумении госпожу Рихтер. Дворецкий виновато покраснел и извинился за невоспитанных юнцов, пояснив, что они совсем недавно на службе и еще не до конца усвоили нормы этикета. В ответ Вольфганк лишь рассмеялся и добродушно похлопал Эггельса по плечу, но его жена, придерживающаяся более консервативных взглядов, вздернула нос и демонстративно хмыкнула, выражая свое недовольство.       — Мария, будет тебе, — Вольфганк приобнял жену за плечи, — смотри, какой красивый дом!       — Его подлежит реставрировать, — сухо заметила она, — крыша, того и гляди, обвалится.       — Внутри дом находится практически в идеальном состоянии, госпожа Рихтер, — обратился к ней дворецкий, — он куда крепче, чем может показаться на первый взгляд.       — А сад?       — Мы займемся садом сегодня же.       — Боже мой, и почему нельзя было это сделать до нашего приезда? — возмутилась Мария.       — Это моя вина, дорогая, — Вольфганк бережно взял ее за руку и повел в дом, — нас сегодня не ждали.       Семья Рихтера насчитывала всего лишь пять человек: старшая дочь, Антар, двое сыновей погодок — Томас и Мартин и, собственно, сам Вольфганк с женой Марией. И если оба сына унаследовали внешность отца: жесткие точеные черты лица, уже даже в столь юном возрасте различимые под детской пухлощекостью, то Антар являла собой точную копию матери. Сама Мария была необычайно грациозной женщиной с аристократической выправкой и изящной походкой юной лебедки. Даже нездоровая бледность лица никак не уменьшала ее природной красоты. И нередко, глядя на пышущую свежестью и энергией жену, Рихтер всерьез задумывался о небольшом пополнении: Мария была довольно молода для того, чтобы родить ему еще двух-трех сыновей.       Новый дом оказался намного больше, чем воображал себе Вольфганк. Просторная прихожая сразу вела в центральный зал с огромной из черного мрамора лестницей, уходящей на второй этаж. Под высоким потолком, взлетавшим на пятьдесят футов вверх, тонким обручем свеч горела огромная люстра, укрепленная дюжиной цепей. Из зала можно было попасть в столовую и домашнюю оранжерею, ныне представляющую собой застекленную пустую галерею с причудливыми каменными дорожками. На втором и третьем этажах располагались спальни; как позже насчитал Томас, их было семь. И Рихтер бы удивился такому несоизмеримому с размерами дома количеству спален, если б не был до онемения впечатлен убранством комнат и кабинетов: ручная лепнина перил, мозаики, старые персидские ковры, не утратившие ни мягкости, ни цвета. При виде этого необычайно богатого убранства, Вольфганк невольно поймал себя на мысли, что в таком доме самое место жить среднему феодалу, а не судье провинциального городка. Несмотря на то, что в архитектуре дома предпочтение отдавалось граниту, в помещениях пахло лакированным деревом и свежестью, совсем не свойственной каменным сооружениям.       — Наверху есть несколько кабинетов. Я хочу один выделить для занятий живописью, что ты думаешь об этом? Помещения в западном крыле намного лучше освещены, — за завтраком заметила Мария, и Вольфганк моментально согласился, найдя эту идею замечательной. Пребывая в экзистенциальном восторге от удачного приобретения, Рихтер был готов соглашаться на любую, даже абсолютно абсурдную просьбу домочадцев, чем и не преминула воспользоваться его старшая дочь.       — А я могу заняться верховой ездой. Здесь очень чистый воздух.       Но не успел Вольфганк утвердительно кивнуть, как Мария метнула в сторону дочери суровый взгляд и, строго чеканя каждое слово, сказала:       — Верховая езда — не для леди. Тебе следует заняться рисунком.       — От запаха масла у меня кружится голова, — невозмутимо парировала Антар. Девушка давно привыкла к спорам с матерью, но одно было хорошо: она была папиной любимицей, и потому ей позволялось намного больше, чем другим. Последнее слово всегда оставалось за отцом, и ничто не могло повлиять на его окончательно принятое решение, даже рвущие перепонки вопли жены.       — После лошадей от тебя пахнет, как от дочери конюха.       — Хороший повод для более частого принятия ванн.       — Ты неисправима! — звук ударившейся о фарфор вилки зычным эхом лизнул стены. — Так ты никогда не найдешь достойного жениха.       — Мне и без него хорошо.       — Да как ты смеешь!.. — Мария подскочила на месте, возмущенно глядя на Антар. — О, времена, о, нравы!       — Успокойся, дорогая, — Вольфганк успокаивающе погладил ее по руке, но женщина мегерой взвилась с места и быстро покинула столовую, одаривая каждую встречную статую полным ярости и праведного негодования взглядом. — Антар, тебе не следовало этого говорить. — Мягко заметил отец. — Томас, Мартин, можете идти. — Не сказав ни слова, мальчики спешно покинули зал, оставив отца с дочерью наедине.       В столовой повисла напряженная тишина. Антар уныло крутила серебряную вилку на тупом зубчике и молча сверлила взглядом горошек на ободке тарелки в ожидании очередного малоприятного разговора. Конечно, разговаривать с отцом было много легче, чем с матерью. Марии не хватало терпения, чтобы дискутировать, и она почти сразу от безысходности срывалась на крик. Антар беззастенчиво топтала все устои современной жизни, чего госпожа Рихтер не выносила ни физически, ни морально — иногда в сердцах она называла дочь сумасшедшей и сулила ей бесконечные проклятья. Отец же придерживался более прогрессивных взглядов, что выгодно выделяло его на фоне консервативной до мозга костей жены. Безусловно, отношения в семействе Рихтеров были не совсем обычные для времени, в котором они жили, поэтому Вольфганк изо всех сил старался держаться на людях учтиво, но строго, во избежание косых взглядов и презрительного шепота за спиной.       — Тебе не стоит так разговаривать с ней, — отец заговорил тихо, и в голосе его чувствовалась бесконечная усталость. Антар подняла на него свои голубые глаза и понимающе кивнула.       — Знаю, отец. Но иногда мне сложно молчать. Каждый раз она повторяет одно и то же.       — Хочешь сказать, что мать не права? Ты уже совсем взрослая, и положение требует твоего скорейшего замужества. — Вольфганк вышел из-за стола и, подойдя к дочери, положил ей на плечи свои широкие ладони. — В браке нет ничего страшного, дорогая.       — Если бы все были такими, как вы, отец, — Антар печально улыбнулась.       — Я найду для тебя достойную партию. А пока постарайся быть сдержаннее, а то мать будет думать, что ты дурно воспитана, — он мягко рассмеялся и, поцеловав дочь в макушку, направился прочь. У самых дверей он внезапно остановился и, развернувшись в пол-оборота, сказал: — Совсем забыл. Я распорядился, чтобы после завтрака для тебя подготовили лошадь. Будь осторожна и не отъезжай далеко, здесь легко заблудиться. И не опаздывай к ужину, сегодня у нас будут гости.       Антар повеселела: отец всегда знал, как ее порадовать.

***

      К полудню туман, наконец, рассеялся, и сквозь сизые облака проступила блеклая синева. Уже после утренней мессы Кведлинбург начал напоминать небольшой муравейник: маленькие улочки заполнились людьми, центральная площадь — открытыми лотками с овощами, рыбой и мясом; от напряженной тишины не осталось и следа. Антар в мрачном безмолвии наблюдала за десятками крохотных точек, мельтешивших на бурым пятном растянувшейся под основанием холма городской площади. Было что-то в движении людей неспокойное: они, подобно мухам в стеклянной банке, бились об уличные тупики, сновали из стороны в сторону, наворачивая бесконечные круги вокруг ратуши, как мотыльки около лампы. Кведлинбург был намного меньше Кёльна и с высоты птичьего полета, должно быть, напоминал крохотный лабиринт из узких улиц и невысоких деревянных домов. Единственным, помимо церкви, каменным зданием в городе была ратуша — некрасивая пятиэтажная постройка, с позеленевшим медным гербом на главном фасаде. По обе стороны ее окружали классические, потрескавшиеся от времени громоздкие колонны, но самым интересным элементом ее архитектуры являлась остроконечная башенка с колоколом размером в две человеческие головы, что поднималась более чем на пять футов над покатой черепичной крышей здания и венчалась металлическим шпилем, блестевшим на солнце не хуже алмаза.       Дернув за поводья, Антар развернула лошадь и направила ее вниз по склону. Обогнув темную рощу, кобыла выехала в поле, и перед Антар выросли Кведлинбургская церковь и огромное кладбище во всем своем ужасающем великолепии. Воздух здесь был сырым и тяжелым. Могильная земля всегда пахла по-особенному; в ее запахе смутно чувствовались гнилостно-сладкие нотки разложения, бледной умирающей зелени и плесневелой слоистой коры деревьев, которые выглядели так, будто стояли на этом месте со времен сотворения мира.       Шаг за шагом лошадь спускалась все ниже и ниже, пока не наткнулась на первый крест. Антар медленно обвела взглядом череду старых погребений и глубоко вздохнула. Здесь было тихо и спокойно. Десятки сотен неогороженных могил неухоженным полем вырастали из-под земли. Здесь не было ни фамильных склепов, ни статуй, как в Кёльне; редкие скамейки, треснувшие плиты да трава, вяло пробивающаяся на воздух. Нехоженое место. Дорожки все заросли, и не просто зеленью, а даже деревьями, и только по ту сторону дороги — напротив церкви Пресвятой Девы Марии, где чернел еще свежий ряд захоронений, — пылью желтела протоптанная могильщиками почва. Антар хотела было продвинуться дальше, но лошадь засопротивлялась, и девушка была вынуждена спешиться и продолжить свою прогулку пешком.       Кладбище напоминало настоящий дремучий лес. Все поросло мхом и вьюном, красные от гниющих листьев ветки деревьев опускались почти до самой земли, сплетаясь между собой и преграждая пусть.       — Такое опустошенное и унылое в своем вечном молчании, — неожиданно раздалось где-то за спиной.       Антар, вздрогнув от неожиданности, поспешила повернуться на звуки человеческого голоса. Позади, в футах пятнадцати, на покосившейся скамейке сидел молодой мужчина в церковной рясе. Он был лыс и худ, а лицо его по цвету напоминало молоко. Антар оказалась настолько ошеломлена, что даже не подумала испугаться. С секунду она недоумевала от того, что не смогла заметить человеческую фигуру совсем рядом с собой на пустом кладбище, а затем неуверенно сделала несколько шагов вперед, силясь рассмотреть сгорбленную фигуру незнакомца.       — Что ты здесь делаешь, дитя? — его голос едва различимым эхом взметнулся в кроны деревьев и растворился в шуршании листвы.       — А что здесь делаете вы? — Антар невольно напряглась.       — Я здесь живу, — и только потом мужчина в рясе поднял голову и уставился на девушку белыми незрячими глазами. «И как слепой смог так далеко зайти?» — в ужасе подумала Антар, но вслух сказать так ничего и не смогла. Странный вид этого человека завораживал: было в нем что-то неестественное и пугающее, до тошноты будоражащее.       — Живете на кладбище? — прошептала девушка, судорожно вспоминая, где оставила свою лошадь. Она быстро оглянулась и внезапно поняла, что заблудилась. Вокруг были одни кресты и деревья, даже церковь пропала из виду. — Вы потерялись? Я могу помочь…       — На кладбище… — эхом отозвался мужчина в рясе и отвернулся, снова понурив голову.       Антар попятилась, чувствуя, как страх горьким комом подступает к горлу. Кладбища никогда не изобиловали посетителями, особенно в провинциальных городках, где степень суеверия населения превышала всевозможные нормы, и тем более — после эпидемий чумы, оспы или еще какой-нибудь неизвестной болезни, унесшей несчетное количество жизней. И никто в здравом уме не стал бы завсегдатаем местного могильника. Именно последняя мысль и побудила Антар к откровенному бегству: девушка развернулась и бросилась наутек, не разбирая дороги.       Тонкие ветки хлестали ее по лицу, ноги вязли в мягком мхе, но Антар не сбавляла шагу. Оглянуться — значило споткнуться и упасть, и Бог знает что могло за этим последовать. Помимо оглушительного свиста ветра девушка ничего не слышала, но это вовсе не значило отсутствие погони: вспухшая от сырости земля впитывала звук шагов, как губка воду. Шаг за шагом, дерево за деревом. Бесконечная вереница пролетающих мимо крестов сливалась в сплошную полосу. Вокруг зелень и камень, камень и зелень. Пересиливая острую боль в боку, Антар пулей вылетела из лесного кладбища прямо на немощеную площадь перед Кведлинбургской церковью. Испуганная до головокружения, девушка рухнула на колени и только опосля оглянулась, чтобы убедиться, что тот человек в рясе не следует за ней по пятам. Но окраина оставалась такой же молчаливой и безлюдной, и лишь где-то вдалеке раздавалось глухое фырканье лошади.       Коротко вскрикнув от жжения в разодранных коленках, Антар резво поднялась на ноги и хотела было бежать, как внезапно наткнулась на препятствие на своем пути и снова повалилась на землю. У девушки в зобу дыхание сперло, а в голове промелькнула отчаянная мысль, что незнакомец с кладбища все-таки догнал ее. Антар с трудом заставила себя поднять глаза и сморгнуть навернувшиеся от холодного ветра слезы. Но, вопреки ее ожиданиям, перед ней стоял другой человек. Судя по черной сутане, тоже служитель церкви. Когда девушка на него налетела, он даже не шелохнулся, неподвижно оставшись стоять на прежнем месте.       — Боже…       — Не упоминай имя Господа всуе, — сурово предостерег ее мужчина, поворачиваясь к Антар лицом. При виде его глаз девушка невольно выдохнула: на этот раз они были по-человечески темными, со зрачками и радужкой. Это почему-то придало ей спокойствия. — Что ты здесь делаешь?       — Там, на кладбище… Человек… — залепетала Антар, спешно поднимаясь на ноги. Мужчина внимательно проследил за ее движениями и недоуменно нахмурился:       — Какой человек?       — Он был слеп и в церковной рясе… Белой, как… — она запнулась, поразившись внезапно пришедшей ей в голову мысли, — … как у покойника. — Церковнослужитель озадаченно покосился на ту половину кладбища, откуда прибежала девушка, но, не обнаружив ничего подозрительного, снова посмотрел на Антар. Внимательно и задумчиво. — Мне нужно идти… — тяжело дыша, заявила девушка.       — Тебе не следует одной бродить по кладбищу, — холодно предупредил ее мужчина.       «До чего же здесь чудные люди!» — с этой мыслью Антар побрела вдоль площади, туда, откуда доносилось лошадиное фырканье. Но когда она оглянулась, чтобы убедиться, что все увиденное ею было не сном, пространство перед церковью оказалось совершенно пустым: человек в сутане чудесным образом исчез.