Где-то во дворах...

Где-то во дворах большого города художник писал картину. Перед ним стоял мольберт с измазанным полотном. На полотне формировался образ городского пейзажа. Художник казался неуместным, лишним среди малоэтажных домов-бараков и панельных массивов. Струпья облупившихся фасадов напоминали о травмах Великой Войны. По асфальту ветром разносились пыль и, наверное, бетонная крошка. На кирпичной кладке бараков отпечатались тени страшного века. Отрешенный от всего мира, художник выглядел дико и неухоженно: его непричесанные волосы сбивались в вихре пляски, а на футболке и штанах пестрили разноцветные разводы. Он смотрелся слегка сюрреалистично, иллюзорно на фоне двора, и контраст с внешним миром был настолько силен, что равнодушные прохожие его не замечали. К творцу приблизился человек с, прямо скажем, не менее колоритным обликом — в бордовой мантии-балахоне с широким капюшоном. Он зашел со спины, встал подле мольберта и кивком поприветствовал художника. — Хорошая работа, — сказал он, рокоча, на ломаном русском. — Спасибо, — ответил художник, не отвлекаясь от пейзажа. — Она понравится покупателю. — Возможно. Только она не продается. — Ach so. Почему нет? — Я пишу для себя, а не для покупателя. На полотне были изображены дома. Ну, как дома — скорее, наброски. Серыми цветами с примесью коричневых художник делал наметки на жилые здания. Блекло-голубым он выделил небо. Столь же блеклым зеленым — траву. Он также запечатлел одинокую детскую площадку в красных, желтых, зеленых оттенках, и тротуары. Людей не было — творец не замечал их, как и они его. Художник стремился в точности передать атмосферу двора. Вопреки блеклости, картина получалась яркой и живой. Человек в мантии не торопился. Художник вдруг оторвался от творчества. Он повернулся к страннику и пристально посмотрел ему в глаза. — Послушай: половина деятелей от искусства ничего не смыслят в творчестве! Их труд — это ремесло и сплошная коммерция. Они мелочны и продажны. Настоящее искусство бесценно! Художник в порыве страсти стал размахивать своей кистью. Делал он это так бойко, что краска слетела с щетины и запачкала мантию собеседника. Оба человека не заметили инцидента, как и полагается в приличном обществе. — Художнику, да и любому гражданину должна предписываться получка. Но не больше той суммы, что развратит его творчество. Возьмем, к примеру, литературу: наши писатели-современники пишут великие книги. Великие они — по объему. Читать эти книги невозможно! Неудивительно, что популярностью у народа пользуются смешные рассказики низшего слога, никем не финансируемые, а представителями истинного искусства стали неизвестные дилетанты. — Интересное мнение. Ты знаком с творчеством Курта Воннегута? — Да. — Как оно тебе? — Превосходное творчество. Автор мне омерзителен. — Вот как? — Он считал свои книги плохими. Я с ним не согласен. — Говоришь, что автор неприятен тебе, так как не признает себя писателем? — Ага… Мы, люди, вообще необычные, омерзительные существа. Ненормальные. Не веришь — поговори с нами в анонимных чатах. Художник прильнул к мольберту и продолжил рисовать. В руке снова заплясала кисть. Бежали минуты. — Ни в коем случае не возводи мое мнение в абсолют, — он вывел еще парочку мазков по картине, прежде чем подвести итог. — Огонька не найдется? Человек в мантии щелкнул пальцами. Вверх взметнулся тонкий язычок пламени. Художник, не отрываясь от мольберта, прикурил сигарету и затянулся. Странник развеял свой огонек и ушел восвояси.