Стертые воспоминания

      Встреча с Лордом выпала на вечер. Богатые витражи невыгодно затеняли помещение, освещенное лишь кристаллами и блеклыми зайчиками света. Лорд, подперев голову перстами, с насмешливой строгостью глядел то на Ноблесс, замеревшего, словно греческая статуя, в легком поклоне, то на его презабавного «питомца» — этого человека, с кудрями, словно у золотой болонки, и голубыми глазами, такими экзотичными для земель Лукидонии…       Наверняка, он нервничает. Или по крайней мере напряжен. И понятно почему — снести балкон в поместье Урокая было не лучшим итогом не очень точного удара копья во время тренировки. Потерпевший до сих пор мечется в коридоре, в ожидании итога разбирательств.       Франкенштейну приходилось применить немного сил, чтобы оставаться внешне невозмутимым. Хотя бы перед Лордом… Ведь Мастер наверняка знал, что у его человека не может быть в данный момент спокойно на душе. Это был первый раз, когда Рейзела вызывали из-за проступков его дворецкого. Франкенштейн не знал, чего ожидать. Он нашкодил. Нашкодил… От этого слова становилось смешно. Франкенштейн часто стоял перед лицом людей, зная, что его будут отчитывать. Потому что, естественно, не всем нравился либо сам мужчина, либо все, что с ним связано. Франкенштейн привык к этому. Но не мог привыкнуть к тому, что его, даже незначительные проступки, могут лечь не только на его плечи… Человек привык всегда самостоятельно нести за себя ответственность. Сейчас же было по-другому. И от этого становилось необыкновенно неловко и может даже чуть-чуть стыдно.       Чуть-чуть…       Ведь факт продолжал оставаться фактом — сейчас они с Мастером стоят перед Лордом, предвкушая диалог. И Франкенштейн не должен упасть на глазах Истинного Ноблесс в грязь лицом, или давать Лорду поводов к дальнейшим насмешкам. Нужно просто слегка успокоится, вести себя как обычно и держать за себя ответственность.       После продолжительного молчания, ученый дважды прокашлялся, привлекая внимание Лорда. Самостоятельно начинать диалог Франкенштейн не стал бы, ведь это Его вызвали. Лишь один раз глаза человека быстро скользнули в сторону, глянув на одинокую фигуру рядом, и тут же вернулись к «созерцанию прекрасного лика Лорда». Обстановка накалялась с каждой минутой.       На покашливания, как казалось, Лорд и вовсе внимания не обратил. Но так могло показаться лишь неискушенному собеседнику, ведь то, что Лорд спустя минуту после намека наконец-то прервал затяжное молчание, говорило об обратном. — Кадис Этрама Ди Рейзел… — произнес он с напускной, даже чересчур мрачной, строгостью. — Надеюсь, Геджутель тебе доложил, по какой причине я тебя позвал… Ну, и твоего «слугу» тоже… — спохватился он.       Ни его строгость, ни оговорка, не свели Ноблесс к смущению. Все также почтительно склонив перед правителем голову, он прикрыл глаза, сбрасывая с губ лаконичное «Да.». — Хорошо… Тогда, думаю, мне не стоит напоминать тебе о том, как твой питомец, используя это свое чудовищное оружие… Эм… Копье, или что-то вроде… Мне оно больше напоминает нелепую стрелку от человеческих городских часов… Нет, серьезно… Ты не думал поменять его дизайн на что-то более подобающее…       Его уносило все дальше и дальше от темы… На этот раз кашлянуть пришлось Геджутелю. — Мой Лорд… — А? Ох, точно!.. снес балконную пристройку в поместье клана Агвейн… Чудесный был балкон, а теперь там застекленные двери прямо в столетний дуб… Бедолага Юроки места себе не находит…       Франкенштейну становилось неудобно. По мере уноса Лорда в далекие страны это чувство росло. Человек понимал, что тренироваться вблизи поместья Агвейн, не рассчитав даже сил, было довольно легкомысленно. Но так же блондин не понимал, что такого важного было в этом балконе? Ноблесс на многое способны, так и построили бы себе новый балкон, в чем проблема? Не был же этот балкон семейной ценностью в конце то концов.       Этот немой вопрос прекрасно читался в его глазах. Но действительно, в чем смысл вызывать из-за этой маленькой его промашки Мастера?.. Или Франкенштейн все еще не понимает слишком многого?       Раздался тихий вздох со стороны блондина. Он сам не понимал, на нервной ли почве, чтобы позлить Лорда или от абсурдности в его глазах происходящего. И не кажется ли ему, что Лорд вызвал обоих, но разговаривать собирался только с Рейзелом? Что за глупости. Франкенштейн легко может и самостоятельно нести ответственность, так почему же его присутствие будто даже не замечают? — Понимаешь, Рейзел… всякому терпению рано или поздно приходит конец… Не знаю, как там с твоим терпением, может, оно и бездонное… Но… Вот, у Урокая уже исчерпалось. И не только у него… И вообще, побереги свои нервы…       Лорд обеспокоенно вздохнул. — Я тут думал… Может, оставишь его ненадолго центральному аппарату на воспитание?.. Ты уж не обижайся, но они имеют явно больший опыт общения с людьми. Глядишь, начнет вести себя немного посмирнее…       Франкенштейн ожидал подобных слов. Человек едва вздернул бровь.       В свою очередь Лорд насмешливо покосился с высоты тронного места на него так, будто только что сообщил, что если тот не будет себя хорошо вести, его отдадут дяде-жандарму. Внутри ученого что-то екнуло и изнутри стало нарастать странное чувство. Человеку хотелось ответить на подобный взгляд своим наглым и дерзким, мол «Да запросто, господин главкомандующий!». — Не нужно… — вновь прозвучал вкрадчивый ответ в тишине. Рейзел не поднимал головы, а лицо его оставалось непроницаемым как заснеженный лед.       Тихие слова, произнесенные Мастером, заставили все, внутри Франкенштейна перевернуться и обрушиться, а голубые глаза ошарашенно уставиться на Истинного. Лицо того всегда было каменным. Даже в поместье… Когда, порой, мужчина интересовался о вкусе чая, им приготовленного, или даже пытался завязать диалог, подобная его склонность к молчанию очень смущала. Но в последнее время, проведенное с этим существом, Слуге удавалось отмечать легчайшие в нем изменения. То ли глаза становились мягче, то ли ресницы опускались медленней, или движения рукой были более плавны, чем обычно… По этим изменениям ученый пытался угадывать реакцию господина на то или иное событие. Но сейчас…       Это лицо было именно «каменным». Словно они вернулись на некоторое время в прошлое, когда человек еще даже не знал, что Мастер пьет чай с сахаром. И это пугало.       Пугало, удивляло, вызывало трепет и где-то глубоко даже какую-то… Тоску?       Почему Мастер так легко отказался от решительных мер, предложенных Лордом?       Взгляд острых глаз чуть опустился. Нет, человек не опустил взгляд в пол, но он уже не высверливал дырку в Лорде, а созерцал подол трона…       Наверное именно такого результата Лорд и ожидал. Что на человека более каких-либо реальных угроз или наказаний подействует… Прощение?.. Его Мастером… Нет, вряд ли подобный жест можно было бы назвать прощением. Просто нежелание… Чего? Отдавать своего слугу Центральному аппарату? Отпускать Слугу? Желание дать еще один шанс? Вот вроде бы и живут в одном поместье уже немаленькое время, а Франкенштейн до сих пор даже не знает его… Не понимает.       От правителя, сидящего на троне, тоже не скрылась эта легкая перемена в настрое пылкого человечка. Да и, похоже, она его сильно радовала. Иначе никак нельзя было воспринять его улыбку, в которой порхнули на мгновение тонкие губы. Алый взгляд налился хитринкой. — Вот как… неужели все еще надеешься справиться сам?       Ответом ему было красноречивое молчание. И не оттого, что Рейзел не слышал его, нет. Он слышал все вплоть до интонации, и ответил. Молчанием.       Геджутель, который присутствовал во время всех переговоров Ноблесс и Лорда Лукидонии, был в замешательстве, явно ощущая себя не в своей тарелке. Особенно его привела в смятение неоднозначная радость правителя.       Франкенштейна он знал не по наслышке. Умный, довольно интересный, хотя еще слишком пылкий и дерзкий юноша, который не упускал случая обрушить какую-нибудь колкость на его седины. Однако это благоговение сего бойкого человеческого создания… Это вводило в замешательство и почтение к Ноблесс, которому удалось пристроить такое вот непокорное существо.       Франкенштейн же не замечал повисшего в зале молчания. Он был погружен в размышления. Раз его рука даже по привычке дернулась подпереть подбородок, но человек вовремя спохватился. Он не мог найти ничего, за что бы он мог зацепиться, раздумывая о том, почему же Мастер так ответил…       А тем временем в его душе нарастал стыд. Странный до невозможности такой стыд… Такой, которого Франкенштейн не испытывал очень. Очень давно. А странным было то, что с одной стороны он до сих пор не считал себя виноватым, а с другой стороны… Наступал стыд.       Ученый незаметно тряхнул волосами, пытаясь отогнать мысли на потом. Он взглянул на Лорда, словно спрашивая, окончен ли их к нему визит?       В голубых глазах уже не читалось столько наглости и дерзости, как было ранее. Словно человек понял что-то очень важное и смирился с этим. И это было весьма необычно даже по меркам самого Франкенштейна. Но сейчас он уже не стал над этим заморачиваться. Ему хотелось прийти в поместье и наконец все хорошенько обдумать. — Ла-адно… Похоже, кто-то опять отказывается идти на контакт, потому… Можете быть свободны. По правде, я надеялся, что ты хотя бы немного прогуляешься, тем более такой повод… Ну, чтож… Что сказать Урокаю? — Я сам… С ним поговорю… — вновь послышался голос. Чуть прижатая к торсу рука опустилась, предвещая о том, что Ноблесс вскоре вновь выпрямится и направится к выходу. — Поговоришь? Ну, хорошо… Он так распереживался, когда узнал, что я и тебя вызову. Похоже, надеялся повесить кое на кого моральный ущерб без огласки… Но вот не получилось. Хахах! Ладно… Можете быть свободны…       И вот, Рейзел выпрямился, вновь «вырос» до своего обычного роста и направился в сторону тяжелых дверей.       Он не звал Франкенштейна с собой вслух. Было и так очевидно, что это не нужно. Что это совершенно естественно. Немое обоюдное согласие быть ведущим и ведомым.       Неизвестно, когда они смогли его достичь.       Силой мысли двери отворились, после чего они вышли в арочную галерею где должен был ожидать Агвейн.       Франкенштейн последовал за Мастером молча. Перед тем, как выйти за пределы тронного зала, человек обернулся было к Лорду, видимо, чтобы поклониться, но в итоге он просто свел брови к переносице и отвернулся, продолжая следовать за Истинным.       То, что Мастеру не понадобилось ни слова, чтобы Слуга пошел за ним, удивляло и самого Франкенштейна. Когда это они достигли такого взаимопонимания? Нет, подобная ситуация, конечно, не была чем-то из ряда вон выходящим, просто было как-то необыкновенно приятно осознавать, что ты в каком-то роде особенный.       Франкенштейн был уверен, что Мастер не злится на него, и был даже рад… Но подобного сказать о Юроки, который вскоре встретился им на пути, человек не мог. Ученый остановился и вновь свел брови к переносице, замечая, что глава клана Агвейн тоже безумно рад подобной встрече. — Ох… Господин Ноблесс!       Он сорвался с места, преодолевая расстояние до него поспешным шагом. Бегать не позволяла честь и какое-то внутреннее чувство превосходства над «низшим» существом, что следовало, как всегда, по правую руку от благородного.       Рейзел поднял на него взгляд. Спокойный и беззлобный, каким взглядом он обычно смотрел на наиболее знакомых ему глав кланов. Чуть снисходительным, без капли смятения или излишнего восторга.       Лицо Урокая, напротив, просто пылало жизнью и эмоциями. Невозможно было не разглядеть его трепет и смятение, даже когда он поклонился перед Истинным, словно перед старшим товарищем. — Прошу меня простить! — Совсем неожиданно от волнения стал извиняться потерпевший. — У нас с… Вашим слугой возникли личностные разногласия… Но я совсем не думал, что Лорд и вас в это впутает…       Рейзел возразил ему вздохом. То ли пытался намекнуть, что это и его собственное дело, то ли не желал получать в свой адрес беспричинных извинений, однако Урокай понял и смущенно осекся.       Франкенштейн глядел на лицо Урокая и сказать, что подобное зрелище приятного не приносило, было бы слишком просто. Ученый скрестил руки на груди и приподнял голову, словно пытаясь показать, что ему не неудобно присутствие главы Клана Агвейн.       Рейзел молчал, видимо, ожидая, что голос подаст сам «виновник», что сейчас находился чуть сбоку за его спиной.       Подождав еще некоторое время в гордом молчании и полувежливо, полуугрожающе улыбнувшись, Франкенштейн произнес, уверено: — Господин Урокай, — делая странный акцент на «господин». — Я не считаю себя в чем-либо перед вами виновным, но… — на этих словах ученый перестал хмуриться и перевел взгляд с аловласого на своего Мастера, — Приношу свои искренние извинения. — эта фраза не звучала шибко искренне, скорее была просто выжата изнутри и была противна тому, кто ее произнес.       Рейзел чуть заметно прикрыл глаза, снисходительно принимая его слова извинения такими, какие есть. Урокай, возможно, в другое время, съязвил бы, заставив Франкенштейна повторить извинения и выводя его из себя. Однако при Рейзеле сделал-таки поблажки, не спровоцировав очередного конфликта. Он был одним из немногих Глав, кто в присутствии Рейзела непроизвольно трепетал. Нет, не как простые смертные людишки, а из искреннего уважения. — Извинения приняты…       Они разошлись мирно. Как только грехи Франкенштейну были опущены, Рейзел чуть покачнулся и плавно, с едва слышным эхом от каблуков, зашагал дальше по коридору.       Агвейн проводил эту пару взглядом, полным смятения и колебаний, пока те не скрылись за дверьми.       Франкенштейн следовал за Мастером, немного злясь на свое задетое самолюбие. Вот если бы Мастера рядом не было, человек бы ни за что извинился по своей воле… «Когда это он стал так сильно на меня влиять?» — мимолетно пронеслось в его голове.       И Франкенштейн начал вспоминать… Моменты из их жизни. Это же можно назвать «их жизнью»? Просто они были так странно связаны в последнее время… Человек приходил, готовил чай и просто стоял, в молчании наслаждаясь обществом Истинного Ноблесс и пытаясь не отмечать лишний раз, что внешне тот был подобен богу, как отметили бы его старые знакомые в мире людей. Сам Франкенштейн в бога не особо верил. Но верил, что существо перед ним — более глубокое чем кто-либо еще… И в тоже время невероятно простое. Наверняка в нем было что-то «божественное».       Человек не мог не замечать перемены в себе, после знакомства с Ним. Когда впервые совершив какую-нибудь маленькую оплошность на тренировке или неудачно закончив очередной опыт, человек ловил на себе взгляд Мастера… Взгляд не осуждающий, и возможно ни о чем даже не подозревавший… Он мгновенно чувствовал потребность в извинениях. Ученый никогда не считал извинения чем-то нужным, ведь это просто слова, не меняющих никакого реального положения дел… Но рядом с этим существом Франкенштейн готов был извиняться за малейшую оплошность. И это пугало.       Внезапно на него накатили разные чувства, и он остановился. Ему точно нужно было что-то сказать Мастеру. Но что? — Мастер, я… — человек запнулся. Он не знал, что будет правильно в данный момент, может он даже поспешил, начав разговор… Нет. Спешка тут ни при чем. И даже не желание выговориться. Это было что-то другое… И более глубокое. На душе отчего-то стал очень спокойно. — Когда мы вернемся в поместье, я приготовлю вам чай. — человек легко поклонился Мастеру и тихо улыбнулся.       Тот неуловимо замедлил шаг. Голова чуть повернулась в сторону его голоса, а спустя несколько секунд снова вернулась в нетронутое положение. Отчего же? Не было ничего необычного в предмете фразы, сказанной Франкенштейном. Он частенько повторял эту фразу, когда необходимо было сказать что-то, чтобы возвестить, например, о своем присутствии… Возвращении… Готовности встречать новый, очередной день…       Все улавливалось в тончайших нюансах. И отчего Ноблесс едва ли не обернулся к нему?.. Неужели, ощутил спешно укрытую палантином недосказанность?.. Или просто показалось?..       Его поместье находилось далеко от замка, на отшибе, за лесом. Однако, они шли пешком. Спешить было некуда. И незачем. Ночи здесь такие же тихие, как у людей, однако спокойнее, нерасторопнее…       В лесу кличет залетная птица, и шуршат кроны деревьев. Даже они, по сравнению с главными обитателями острова, живут расторопно…       По дороге «домой» человек не думал ни о чем. Просто вдыхал спокойный ночной воздух и постепенно расслаблялся.       Неизвестно, сколько прошло времени, когда они наконец-то добрались до безлюдного поместья, что снаружи выглядело как заброшенное строение, в котором никто ни живет… Франкенштейн вышел вперед, дабы вежливо отворить перед Истинным дверь, следуя за ним и последующим движением зажигая ближстоящие свечи. Это было сделано не столько для того, чтобы осветить помещение, сколько для того, чтобы было видно, что поместье еще не спит. Пройдя несколько вперед, Франкенштейн остановился, задумавшись. — Мастер… — словно продолжая предшествующий диалог, начал он. — Прошу прощения, что по моей вине вы были вызваны к Лорду… — человек развернулся и с трепетом заглянул в чужие глаза. В его собственных читалась нотка совести и даже... Раскаяния?       Благородный не ответил, что было даже более чем ожидаемо. Прикрытые веки поднялись, и то лишь для того, чтобы взглянуть на Франкенштейна.       Алые глаза чуть заметно переливались, словно прозрачный гранат, в свете свечей. Казалось, он был немного удивлен этим запоздалым извинением. Но не считал это неуместным или неожиданным.       Последовала недолгая пауза, после которой человек развернулся и направился в столовую за подносом и чаем. Уже чуть более спокойный, домашний взгляд проводил Франкенштейна до дверей и поворота. Когда он удалился, Рейзел прошел вглубь комнаты. Одно едва заметное движение пальцев — и парадный мундир растворился перистыми обрывками, оставляя бледный тонкий силуэт в черных брюках и свободной рубашке, которую он предпочитал носить в отсутствие гостей. Еще движение, едва мелькнувший огонек без источника в глазах — и открылось окно, более не препятствуя ночному ветру, что мгновенно вскружил занавески и черные пряди волос.       Франкенштейн шел по коридорам в полнейшей тишине, нарушаемой лишь тихими своими шагами, заглушенными ковром. Он силился понять, почему существо, под крылом которого он сейчас находится, имеет на него такое влияние. Блондин зашел на кухню и забрал поднос с чаем, парой фарфоровых чашек, на случай, если Мастеру захочется еще, и сахарницей, предварительно проверенной человеком на заполненность. Подождав некоторое время, пока вскипит вода, Франкенштейн стал переливать кипяток в чашки. То ли задумчивость, то ли волосы, упавшие на глаза помешали, но тихое «ой» нарушило доселе наполнявшую помещение тишину.       Осмотрев внимательно ожог на своей левой руке, ученый нахмурился. Регенерация у него не страдала, но… Момент ожогов был еще не доработан. Только внешние резанные и рваные раны с участием свертывания крови. Ожог же сходить будет минут пятнадцать…       С мыслями о том, что надо не забыть позже доработать этот момент, человек вытер образовавшуюся лужу, закончил разливать кипяток и направился к Мастеру. Рука болела очень сильно, но ученому давно не привыкать к боли.       Достигнув цели с не самыми радужными мыслями, человек остановился. Легкий ночной ветерок коснулся и его, поигравшись сперва с волосами, затем и с подолами костюма. Франкенштейн с трепетом окинул взглядом фигуру перед окном. В мыслях внезапно пронеслось, — «Я особенный. Только мне позволено видеть Мастера в любое время. И только я вижу его столь часто. Многие о подобном и не мечтают…». Голубоглазый ухмыльнулся. И когда это подобное стало для него важно? Сейчас сделает Мастеру чай и отойдет снова в лабораторию. — Мастер, — тихо пронеслось в комнате. Франкенштейн подошел чуть ближе, опустил поднос на стол и быстро приготовил чарующий, еще дымящийся напиток, в этот раз обращаясь с горячей чашкой аккуратнее. — Ваш чай готов, — немного отойдя от своего творения, человек прижал к животу обожженную руку и почтительно поклонился своему господину.       Тот только теперь, после этой фразы, обернулся, взглядом отекая стол с фарфоровой посудой, а после — слугу. Трудно было не заметить, что взгляд его на секунду замер на его покрасневшей руке, чуть стиснутой в кулак. Ничего не сказав, он проплыл мимо него, степенно присаживаясь в темно-красное кресло, в котором его фигура в белой рубашке изящно утопала.       Пальцы одной руки потянулись к столу, аккуратно подхватывая чашку с позолотой, другой — к тонкому завитку ручки. — Ты обычно не позволяешь себе подобных оплошностей… — неожиданно заговорил он, когда минули долгие секунды его подготовки к чаепитию. Он сделал глоток чая и немного отставил чашку, не глядя на слугу.       Франкенштейн раскрыл до этого закрытые глаза чуть резче обычного. Человек был приятно удивлен. Обыкновенно диалоги между ним и Мастером ограничивались лишь репликами Слуги. То, что голос подал Истинный означало что-то важное. — Прошу прощения. Впредь подобных оплошностей я не допущу, — Франкенштейн нагнулся чуть ниже. — Тебя что-то гложет?..       Вторая реплика Рейзела удивила его еще сильнее. Неужели Мастера может волновать что-то подобное?       Человек задумался. Он и сам не понимал, что его гложет. Совесть? Нет, он не считает себя в чем-либо виновным. Злость за допущенную ошибку? Вряд ли, ведь в пострадавших остался только Франкенштейн. — Если меня что-то и гложет, то я и сам не могу ответить на этот вопрос. — спустя некоторое время честно ответил человек. Что-то новое было для него в этом диалоге. О состоянии Франкенштейна всегда волновался только Франкенштейн. Сейчас же… Это был еще и Мастер?       Вновь отпивая чай, Ноблесс медленно перевел взгляд на человека. Он ощущал, что тот, почему-то, как будто бы обрадовался его вопросу, но… Решительно не мог понять, чем же вызвано это воодушевление. Ответ Франкенштейна заставил его на некоторое время задуматься, хмыкнуть и, не ответив ничего более, взглянуть рассеянно в сторону окна, сгонявшего ароматный пар от его кружки в сторону двери.       Было более чем заметно — он не привык к беседам. Не привык предлагать помощь, тем более Франкенштейн для этого был слишком самостоятелен. Он не был похож на того, кто будет просить о помощи напрямую…       А Рейзел не был в этом плане настойчив. Это придавало его обыденному состоянию излишнюю отстраненность, и, как могло показаться неопытному гостю — равнодушие.       Человек подождал непродолжительное время в тишине. С каждой минутой ветер становится все холоднее, меняясь с ночного на утренний. Птицы стали подавать первые голоса, и вскоре первые лучи солнца рассекли облака, окрашивая самые ближние из них в алый цвет.       Ученый чуть выпрямился и удивленно уставился в окно. Он уже очень давно не видел рассветов, обычно просиживая ночи и дни в своей лаборатории… Встряхнув головой, он обернулся к Мастеру. Нет, планы Франкенштейн менять не станет и продолжит сегодня исследования.       Дождавшись, когда чаепитие Мастера подойдет ближе к концу, человек вновь подал голос, — Если хотите, я могу приготовить еще чаю, а затем отойду в лабораторию, — Франкенштейн запнулся на последнем слове, закусив язык. То ли разговорчивость сегодня Мастера так на него повлияла, то ли он слишком сконцентрировался на своих планах, но вот он снова совершил оплошность. Почему оплошность? Потому что Франкенштейн не считал, что Мастер одобряет его продолжительные походы в лабораторию. А в данный момент человек впервые официально озвучил, что именно туда и направляется.       Не ответив, Рейзел опустил веки, прикрыв глаза пушистой сетью ресниц и отвернул голову к окну. Упоминание лаборатории не заставило его даже чуть шевельнуться, но отнюдь это не было знаком одобрения. Скорее, допустимо было это принять за молчаливое смирение с фактом. Рейзел давно был осведомлен, что Франкенштейн подвергся гонениям в Лукидонии именно потому, что запирал в своих «лабораториях» благородных, которых отлавливал, словно певчих птиц в кустарнике. Разумеется, Истинный Ноблесс такого не мог бы поощрить ни в едином случае. Лишь высокий уровень терпимости не давал ему предпринять мер, что препятствовали ученому в его начинаниях. Легкое движение пальцев возвестило о том, что чая ему больше не хотелось.       В отвел на подобный жест Франкенштейн поклонился, забирая затем поднос со всем его содержимым, и отошел из комнаты. Наскоро вымыв посуду на кухне и расставив все по своим местам, человек направился в свою комнату, чтобы переодется в одежду, более удобную при проведении опытов. Костюм, подаренный ему Мастером, для этих целей не годился. Он был слишком ценен. Ведь никто не знает, чем может увенчаться поход в лабораторию в этот раз.

* * *

      Прошло восемь дней. Отсутствовавший дольше обычного и уставший до невозможности Франкенштейн направлялся в свою комнату. Все это время он не спал. «Но это того стоило! Этот эксперимент оказался невероятно удачен. Лучше многих, которые я проводил до этого!» — стучало в голове ученого. Модифицированный организм не нуждался в сне так, как в нем нуждаются обыкновенные люди, но не спать столько дней подряд было ново даже для него. Человек думал лишь о том, чтобы поскорее отдохнуть, когда прошел мимо комнаты Мастера. Остановившись через секунду в пяти метрах от того помещения, блондин тряхнул головой и прошел дальше. Он, даже не заглядывая внутрь, знал, что Истинный все это время не покидал комнаты. «Вот высплюсь — и приготовлю чай Мастеру. Надеюсь он не сочтет мое несостояние сейчас сделать это, за невежливость или неуважение…» — с надеждой пронеслось в его голове. Со всеми этими экспериментами он совершенно забыл, что надо будет по возвращении приготовить Мастеру его напиток…       Спустя минуту кудрявая голова коснулась подушки, в комнате, которую Франкенштейну позволили называть в этом поместье своей.

* * *

      Тихий вскрик рассек доселе наполнявшую комнату тишину спустя пять часов. Скомканным и резким движением на кровати поднялось тело человека. Он томно и глубоко дышал, пытаясь восстановить сердцебиение. Осознание того, что события последнего проведенного им часа — лишь очередные кошмары в исполнении копья, в попытке напомнить Франкенштейну о своем существовании, вбивалось в его голову с каждым новым ударом.       Чем дольше человек проводил времени без сна, тем реалистичнее и ужаснее были сны. Своеобразный намек копья на то, что блондин должен погрузиться в вечный сон.       Зарывшись одной рукой в свои растрепанные и ужасно сухие волосы, ученый поднялся и подошел к шкафу, пытаясь вновь привыкнуть к реальности. Они наверное, были единственным, что человек, при всем своем желании, не мог разрешить. Кошмары…       Стоя на кухне и ожидая когда температура воды в чайнике достигнет температуры кипения, Франкенштейн пытался отогнать воспоминания о сегодняшних ужасах. Ему предстоит увидеть подобных еще невероятное множество, поэтому не стоит зацикливаться на каком-то одном, пусть даже и самом реалистичном.

* * *

— Мастер, ваш чай… — человек поклонился, проходя в комнату, и словно повторяя ритуал, подошел к излюбленному Ноблесс столику, точными движениями рук добавляя сахар и листья разных сортов.       Господин стоял у окна. Впрочем, это было совсем обыденно и очевидно. Это было, казалось, единственное место, на котором Рейзел, словно вечный часовой, держал свою вахту настолько часто, что застать его здесь, а не где-то еще, было настолько же очевидным, как застать деревья в саду на своих местах.       Благородный перевел взгляд с утреннего зарева на Франкенштейна, который услужливо подготавливал столик к чайной трапезе. Нет, тот и ранее мог скрыться на неделю и больше, даже не предупредив. У Ноблесс на это к нему не было ни договоренностей, ни претензий. Он никак не препятствовал его свободе. Своей — препятствовал, давно сковав себя и свое сознание невидимой упряжью, чужой — ни в коем случае…       Взгляд медленно скользнул на руки, что ловко готовили чай. Готовка чая тоже была своеобразным волеизъявлением Франкенштейна. Сам себе в прежние времена Он готовил чай кране редко, если не сказать, никогда. Чайные листья и другие отвары обитали в поместье лишь как развлечение для гостей, которым, зачастую, было настолько неловко в обществе неразговорчивого хозяина, что приготовление чая, для себя или все для того же Ноблесс, становилось чем-то вроде расслабляющей обстановку игры.       Ноблесс по началу недоумевал, отчего человек решил, что чай предназначен для самого хозяина… Возможно, потому что трудно представить, что кто-то живет совершенно… Ничем.