Уравнение корней не имеет

Минздрав предупреждает: ломать носы — можно, курить — можно, любить — подохнешь в канаве, так что лучше не стоит. Вот только Ваня плюет на правила — и на свои, и в особенности на чужие — и влюбляется. А потом выхаркивает внутренности вместе с осенним ветром и каким-то паленым пивом — минздрав, кажется, в кои-то веки был прав.       У Дани во взгляде — васильковое поле, твердая уверенность, что всё будет хорошо и его собственное отражение в широком зрачке — Ваня хрипит затравленно «мы просто не в той стране живем. да блять, смешно, даже не в тех семьях». Ваня зажимает карамельную Элю около кабинета, вгрызается в мягкие губы — блеск неприятно липнет и ему хочется вытереть рот — он пожирает глазами Данилу, стоящего около доски и объясняющего что-то Янке, и сделать с этим не может ни-че-го.       Тот лишь крошит в пальцах мел, автоматически стряхивает белесое крошево с джемпера и не отводит взгляд первым. Никогда не отведет. — Эй, Иванов, ты в порядке? — кислотно-розовые ноготки Климовой, которую ступор парня из себя выводит, почти царапают его по носу. Он вздрагивает и кособоко кривится. «все окей, кто-нибудь, просто пристрелите этих двоих, пожалуйста. даже если это совсем не рационально, да и вообще по статистике стрельба в школе чаще всего совершается неуравновешенными подростками, а я совсем не такой. всё равно. просто пристрелите их».

***

Дед предлагает Дане валерьянки накапать, когда тот хлопает по столу и озлобленно тычет вилкой в ни в чём не повинный салат. Вани нет, он ушел на свидание, уже даже не с Оганян — Иванов лишь плечами пожимает — ему, чтобы успокоиться, нужно в этой валерьянке утопиться. — Ну не дуйся, эй, — Ваня кладет голову на плечо и обхватывает тонкие ребра — Даня болезненно-хрупкий, но ему так даже больше нравится.       Целует наугад в пахнущую яблоками щеку — обиженный парень упрямо отворачивается, на что брюнет лишь ухмыляется. — А кто говорил, что всё будет хорошо, а, мелкий? — ночь стелется витыми узлами вдоль дорожек вен — в темноте никто не увидит опухших губ и раскрасневшихся лиц — в темноте они могут поймать крупицы счастья, застрявшего меж пальцев, которые переплетать нельзя нигде, кроме этой комнаты в пару квадратных метров.       За её пределами Ванечка играет в неисправимого бабника, а Данечка сдерживает внутреннего Отелло и слишком уж неумело притворяется, что разбить идеальный нос "брата" хочет за то, что тот целует девушку, которая нравится ему, а не за то, что только у него есть право на эти руки, на эти губы, на его любовь. — Если я не буду общаться с девушками, — Даня смотрит убийственно — ты это общением называешь? — то предки поймут, что что-то не так, да и мои друзья тоже. А нам это на хрен надо. — Может, мне тоже девушку себе найти, чтобы родители уж точно ни о чем не догадались?  — Не смеши, Данек, какая девушка, — смеется, обнажая крепкие зубы и получает за это по темной макушке подушкой. — Я не хочу тебя ни с кем делить, — взгляд стылый-стылый, скребет куском льдины вдоль позвоночника — Данила чеканит слова звонкими холодными монетами — они рассыпаются по полу и закатываются под кровать — Иван их старательно игнорирует.

***

      У них всё изорвано и на пределе, как перетянутые струны гитары в руках мамы Лиды — того и гляди лопнут и останутся кровавыми полосами, но только не на подушечках пальцев — вонзятся в самое сердце. Они боль друг друга попеременно отражают, отыгрываются за своё и всё продолжается снова — колесо Сансары дало оборот, прокатившись по каждому изуродованному ссорой дню. У них строго по расписанию: мозг выносить по понедельникам, обижаться по средам — ночами в разных концах комнаты (почти как на разных краях пропасти) скроллить ленту, вместо того, чтобы натягивать одеяло до подбородка и смотреть очередной боевик, выбранный Ваней — уже через полчаса Данила, благодаря предсказуемому сюжету, вырубился бы на коленях Ивáнова, а тот гладил бы парня по мягким светлым волосам и чувствовал нежность, расходящуюся по организму. Каждое воскресенье у них обычно висит покойница-тишина, проедающая атмосферу тяжелыми вздохами — они друг с другом не разговаривают, причина за неделю обязательно найдется.       А потом Ваня вжимает "брата" в холодные стены и дотла сжигает своими прикосновениями-поцелуями-укусами.       А потом Даня, забывшись, стирает с нижней губы брюнета остатки заварного крема прямо в столовой, не замечая взглядов многочисленной родни — улыбка зеркально расцветает на губах — мальчики поспешно разливают влюбленные взгляды по поверхности стола, словно предмет обожания сидит не напротив, а прячется среди суфле и пирожных. Закрывшись в комнате, Ваня прижимается всем телом к ухмыляющемуся Даниле, запуская мурашки по коже в тех местах, где касается тонкими пальцами — по сгибу локтя и выше, выше, к вырывающимся ключицам. — Мы же договорились шифроваться, братан. Я думал, что из нас двоих у тебя мозгов больше. — Может, я сладкого захотел, — тот лукаво щурит глаза — Ивáнов видит, как вдоль радужки мерцают звезды, чувствует, как его затягивает в эту любовную трясину и делать с этим ничего не хочет. — Поэтому полез ко мне перед всеми? Нет, я конечно понимаю, что я сладкий мальчик, но имей совесть, сдерживай свои оргазмы. — Да иди ты, придурок, — Даня почти вопит: Ванька едва уворачивается от летящего кулака в челюсть и не перестает смеяться. Они знают, что влюбляться — хреново, очень хреново, до щелкающих углей под ребрами, от которых слезает кожа и обугливаются кости. Но сейчас они счастливы. И даже если это временно, они чертовски счастливы, и это главное.